Мне страшно. Я смотрю на свои руки и вижу, как они начинают трястись. Мозг отказывается понимать, что это сейчас было. Неужели я, девочка с весом сорок пять килограмм только что прижала здоровенного парня к стене и чуть не задушила его? Господи, я же могла его убить.
Когда это мысль доходит до меня, я обращаю внимание на проступавшие синяки на шее Амира. Следы моих рук. Моих рук.
От осознания этого уже все мое тело начинает трясти. Заметив это, Амир протягивает руку в каком-то успокоительном жесте и примирительно произносит:
- Все нормально, Крис. Ты не навредила мне. Ты смогла сделать ровно столько, сколько я позволил тебе. Я смогу тебе все объяснить. Нам нужно просто поговорить, и я тебе все объясню.
Я смотрю в его очень светлые глаза, и мне хочется верить. Но я-то знаю, что со мной что-то не так. Я теперь даже не уверена в том, безопасно ли кому-то оставаться со мною рядом. Я слышу, как звонят в домофон. Брат ругается себе под нос и идет открывать.
Врач скорой помощи – молодая девушка с косичкой – обеспокоенно оглядывает парней, по всей видимости, не зная, с кого начать. Но Амир уверяет ее, что с ним все в порядке и направляется к выходу. Он поворачивается ко мне, собираясь что-то сказать, но я отрицательно качаю головой. Не сейчас. Он уходит, больше ни разу не посмотрев на меня.
От госпитализации Пашка отказывается, но маме приходится срочно вернуться домой. Она в ужасе, когда я сообщаю ей о случившемся по телефону. Конечно, о том, что я не ночевала дома и чуть не придушила одноклассника, я благоразумно умалчиваю. Пашка слышит мой разговор, но не пытается ничего вставить.
Весь день, пока мама кудахчет над ним охая и ахая, он ничего мне не говорит. Периодически я ловлю на себе его задумчивый взгляд, но делаю вид, что ничего не замечаю. Я знаю - у него много вопросов. Ведь когда мама зашла домой, она первым делом спросила, что случилось со мной. Я знала, что она имеет в виду, но у меня не было ответа. Поэтому я выставила перед собой брата и ощутимо ткнула его в ребра. Брат застонал, тем самым полностью отвлекая маму на себя.
Не считая поездки в травмпункт все выходные мы сидим дома. Пашка пользуется маминой жалостью, прося ее то испечь его любимый пирог, то погладить по головке, потому что так он якобы меньше чувствует боль. А еще мы занимаемся тем, что уговариваем маму не подавать в полицию на парня, который разбил нос Паше. Мы придумываем историю, что пацаны просто не поделили девушку (что, по-моему, очень недалеко от истины) и мама вроде как даже верит. Нам приходится признаться, что Амир тоже пострадал. Правда, мы не уточняем от чьих именно рук.
Когда мне уже кажется, что буря миновала, мама задает вопрос, от которого я вздрагиваю всем телом:
- Эй, милая, а где твой Кошмарик?
Мы сидим с братом на диване, обложившись для удобства подушками и закутавшись в одеяла, и смотрим очередной бред по телевизору про супер-героев. Кажется, этот бред называется «Мстители. Уже даже не понятно, какая часть». Я замечаю через дверной проем спальни, как мама подходит к опустевшему террариумы, наклоняется и что-то рассматривает там.
- Только не говори, что он сбежал!
Если бы я сейчас не думала о маленьком тельце, которое я оставила на грязной крыше того гаража, я бы, наверное, улыбнулась ее искреннему ужасу перед малюсеньким геккончиком.
Воспоминание о том, как моего малыша раздавил этот маленький засранец Ромка, сдавливает мою грудную клетку. Мне хочется пожаловаться маме, рассказать ей, что брат тут устроил, пока ее не было. Но я знаю: маму это расстроит.
Знаю, что если попытаюсь сейчас заговорить, мой голос начнет дрожать. Прикрываю глаза, чтобы удержать слезы, но они все равно скапливаются в уголках глаз. Когда я уже готова позорно разрыдаться, новообретенное чувство безразличия, а вернее назвать его – бесчувствие, спасает меня. Оно прохладной волной прокатывается по моему телу, и я еле слышно облегченно вздыхаю.
- Он умер, - отвечаю я ровным голосом и вновь отворачиваюсь к телевизору.
Кошмарика мне подарила она. Я просила его, будучи еще десятилетней девочкой, потому что посмотрела мультфильм «Рапунцель». Там у одинокой девочки тоже не было друзей. Мама не соглашалась, испытывая от чего-то просто священный ужас перед этим чудесным созданием. Но через какое-то время она наконец смилостивилась и пошла со мной в зоомагазин. Там она еще надеялась, что я выберу какое-то другое милое животное: хомяка или, например, рыбку. Я действительно выбрала другое животное, и это был геккон. Когда я только его увидела, я поняла, что он мой. Он выглядел таким же испуганным и одиноким, как я себя ощущала. Когда я попросила «завернуть мне вот этого милаху», мама чуть в обморок не упала. Она сказала, что даже хамелеон выглядит как-то посимпатичнее. Но я стояла на своем, даже придумав кличку прямо там, в магазине. Так у меня и появился мой Кошмарик, мой лучший друг.