Вскоре к нам прибилась семья из Чёрных Камней, они попросились пожить с больным ребёнком. Потом появились ещё насельники. Я построил недалеко большой дом, разделённый пополам на двух хозяев по типу жилищ в моём родном городе – Межгорье. Так у нас образовалась небольшая община.
По утрам я учил детей грамоте, днём работал по хозяйству, вечером читал в кругу желающих свою толстую книгу, полученную в Заячьей заимке, и толковал её.
Хутор Кунгур понемногу стал небольшим селением. Жулькины щенки выросли и сами дали потомство. Почти в каждом дворе жили наши верные животные.
Иногда к нам прилетали верхотуры – воины из замка. Там образовался форт-пост Голубиный, как назвал его Добромир. Небольшая группа верхотуров охраняла пределы восточных границ Верховии, заодно присматривая за нами. В Голубином вовсю командовали Фома и Агата. Эти двое как-то неожиданно сблизились друг с другом. Гости из замка тоже обожали косить Ангельский луг.
Через некоторое время Ева возобновила общение с родителями. Примерно через год они попросились приехать. Ева дала добро. Тихон и Рада – родители Евы прибыли какие-то смирные и робкие, словно набедокурившие дети. Со слов Евы я знал историю, произошедшую в этой семье. Мать с отцом держались между собой вполне дружески, Ева не стала при мне выяснять их взаимоотношения. Достаточно того, что родители познакомились со мной и детьми.
Рада и Тихон долго говорили с дочерью, я не интересовался подробностью их беседы. Скорее это была исповедь любящих сердец, которые окончательно простили друг друга.
Рада и Тихон уехали умиротворённые и спокойные. В сердце Евы не осталось ненависти к родителям, исчезла ещё одна болезненная тля, точившая мозг. Наша семья зажила своей простой, размеренной жизнью. Впереди были планы и поездки. Мы хотели навестить моих родителей, заехать в родной хутор Евы, погостить в Овечечке. Втайне я лелеял мысль о том, что Соня покажет нам свой чудесный мир и мы откроем много нового.
Да будет так.
Я закрыл очередную страницу дивного трактата, которую только что перевёл. Перечитал текст. Хорошо.
И рука Твоя поведет меня, и удержит меня десница Твоя. В Твоей книге записаны все дни, для меня назначенные. Дивны дела Твои, и душа моя сознает это. Испытай меня, Боже, и узнай сердце мое; и зри, не на опасном ли я пути, испытай меня и узнай помышления мои и направь меня на путь вечный
Эпилог
Три года спустя
Ева сидела на кровати спиной ко мне. В тусклом утреннем свете её фигура была скорбно ссутулена, как у старушки. Острые лопатки вырисовывались под тонкой сорочкой. Меня словно ударили под дых.
— Солнце, давай поговорим. Я вижу, тебя что-то мучит.
Ева ещё сильнее сжалась, обернулась ко мне, стараясь не заплакать. Что я за дубина? Как давно это происходит? Началось не вчера, а я только сейчас заметил. Раньше казалось, что Еву расстраивают какие-то бытовые неурядицы, болезни наших детей, драки соседских подростков. Неужели я пропустил что-то серьёзное?
— Милая, что случилось?
Жена кусала губы, хрустела пальцами. Так, бывало, когда она чересчур нервничала.
— Мы живём три года, а я… не могу понести. Это… это наказание за темную магию, за мою прошлую жизнь. За ненависть ко всему миру в прошлом.
— Почему ты думаешь, что дело в тебе?
— Конечно, во мне. Я отказалась от… тех дел, за это следует наказание. Тёмная магия, тех, кто ей служил, без жертв не отпускает. У нас не будет детей.
— Тихо-тихо. Давай обсудим. Ты преувеличиваешь степень зависимости от своего прошлого.
— Не получается.
Я вздохнул, сел рядом с Евой, обнял за плечи, погладил по голове как ребёнка. Волосы Евы – моя слабость и моя сила.
— Любимая, ты не забыла, что я ношу на себе перстень Хаоса?
Ева подняла голову, посмотрела на меня долгим взглядом, словно проникая внутрь моей черепной коробки.
— Поэтому ты так часто косишь Ангельский луг? Он нейтрализует действие Хаоса?
Вот за что я ещё больше люблю её. Еве не надо ничего пояснять. Иногда она понимает меня просто по взгляду.
— Да. Я ухожу туда, когда начинается приступ раздражения и злости (когда в душе бушует буря, если честно). — В общем у нас обоих непростое прошлое, — я поморщился, вспомнив чёрную тушу Тавгула, облепленного осами. После нашей битвы Тавгул не выжил. — Прошлое не изменить.
— Это приговор на всю жизнь. Пятно, которое не стереть.
— Ошибаешься. Пятна выгорают на солнце. Человек просто боится и… не умеет ждать.
— Ох, Ларри, иногда так накатит, невозможно дышать. Хочется прям избить, избить себя.