— Не сходи с ума, — прошептал я, — это просто магия. Я разберусь. Я умный.
От последнего утверждения захотелось истерически захохотать. Ничего себе самомнение.
Что же ты с такими талантами столько месяцев драил котлы и лестницы?
Наваждение схлынуло. Придерживаясь рукой за стену, двинулся вдоль неё. Единственная мысль, что надо подальше убраться отсюда, придала сил. Какие бы образы не путали моё сознание, здравый смысл победил. Меня здесь никто не должен увидеть.
Грызун в кармане притих, я тоже приободрился. Вот он мой маячок.
Вскоре наткнулся на лестницу, ведущую к запертой двери, к одному из входов в восточное крыло. Перстень открыл дверь. Хрюкнув от радости, я просочился на винтовую лестницу. Дело было за малым, добраться до своей каморки под крышей и сделать вид, если нагрянут нежданные гости, что я сплю. Правда, не представляю, как можно вообще сегодня уснуть.
По лестнице прокрался как тать, стараясь двигаться бесшумно, прислушиваясь к звукам в ночи. Несколько переходов и я добрался до своей клетушки. Зашёл внутрь и обессиленно привалился спиной к двери. Скинул капюшон и взъерошил слипшиеся под ним волосы. Прислушался. Ко мне в убежище никто не спешил, ничьи шаги не нарушали тишину моего унылого места. Иногда хорошо быть жалким и ничтожным изгоем, которого вряд ли заподозрят в лихом воровстве.
Сняв куртку, аккуратно снял с пальца перстень, не без трепета поднёс его к глазам. Вокруг голубого камня с красноватым пятном была россыпь мелких вкраплений. Я пригляделся, послюнявил палец, потёр неровную поверхность камня. Пятно сначала расплылось, после более интенсивного трения, камень очистился. Это оказалась подсохшая кровь. Моя кровь из пальца, который прокусил хомяк.
— Слепой дракон! — я прикасался к артефакту, как к простому украшению. А прежде, только попав в руку, он чуть не сжёг меня. Что изменилось? Бездушный камень признал во мне хозяина через кровь? Горло перехватило то ли от радости, то ли от страха. В кармане завозился Мотя, выглянул наружу.
— Дружище, ты не так прост, как я посмотрю, — протянул к нему руку, помог выбраться из кармана, посадил на подоконник около приоткрытого окна. — Смотри, какая луна. Иди погуляй пока и не гадь, пожалуйста в комнате, у меня и так здесь нечем дышать.
Мотя шмыгнул в приоткрытую щель. Я чувствовал, за грызуна не стоит переживать, да и проверить не мешало, вернётся он ко мне или нет? Почему-то казалось, что он признал меня за своего. Когда-то достаточно давно, хорошенько поразмыслив, я сказал Соне, что её дракон Горыныч является живым артефактом и обосновал своё мнение.
Глядя на Мотю, я уже не сильно удивлялся его необычному поведению. На самом деле, я стал хозяином одновременно двух артефактов: живого и неживого. И ещё неизвестно, кто из них лучший.
Беспокойство по поводу сна оказалось напрасным, я вырубился без лишних мыслей, словно меня огрели дубиной по голове.
Утром проснулся оттого, что мою макушку грела равномерно бурчащая шапка. Протянув руку, нащупал на голове упругий шерстяной бочок мирно спавшего хомяка. Мотя слегка вздрогнул, но не проснулся. Гнездо, которое он устроил в моих волосах, меня позабавило. Никогда бы не подумал, что такое возможно.
После ночных приключений и удивительно крепкого сна без сновидений, аккуратно сполз с кровати, оставив хомяка в ямке на подушке от моей головы. Грызуны предпочитают днём спать. Пусть отдохнёт четвероногий товарищ.
Разве возможно хомяку быть настолько разумным, предупреждать об опасности, подстёгивать к действию в момент угрозы жизни? Я почему-то не сомневался, что появление хомяка на карнизе тоже было предупреждением.
О, нет! Я взлохматил волосы, и белобрысая чёлка упала на глаза. Надо как-то преобразить внешность. Думаю, меня всё равно будут искать. Слишком могущественный артефакт лежал на моём столе. Не без трепета я взял его в руки. Теперь увидел мелкие вкрапления: маленькие прозрачные камешки, чешуйки, маковые зёрнышки. Ночью при скудном свете я не разглядел как искусно магические частицы были вплетены вокруг камня, а сейчас был поражён тому, что видел.
Кто-то сотворил удивительно мощный артефакт, который смог плавно приземлить меня на землю, удержать в полёте призрачными крыльями. Мне ведь не почудилось? Как это проверить? Сигануть с какой-нибудь высоты? Да, у меня сердце разорвётся прежде, чем я достигну земли.
Выдумывать невероятные идеи, видеть необычное в обычном я умел. Совершить эдакое смелое – вряд ли. По поводу моего характера подшучивали все, кому не лень, и первая в этом списке была любимая сестрица Лялька. Она называла меня Хлебным мякишем за любовь лепить фигурки из хлеба и за мой мягкий характер. В её глазах я был этакий хлюпик, нуждающийся в попечении, упавший во время инициации в обморок на Высотомере.