Разреши оковы неправды, развяжи узы ярма и угнетённых отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо. Откроется как заря свет твой, и исцеление твоё скоро возрастёт, и правда пойдёт пред тобою
Взглянул на дверь, откуда слышалось тихое журчание воды, сквозь которое прорывались сдавленные рыдания.
Отдашь голодному душу свою и напитаешь душу страдальца…
— Открой, Ледышка, не трону тебя. Давай договоримся, чего ты испугалась?
Мысль изречённая – есть ложь. Так соблазняет и искушает лжец. Не слушать его, не слушать, отстраниться.
Свет твой взойдёт во тьме, и мрак твой будет как полдень…
— Я скормлю твоего дружка диким псам, если не откроешь сейчас же.
Дыхание неожиданно сбилось. Передо мной как наяву возникло лицо с приплюснутым носом, вывернутыми ноздрями и узкими щелями вместо глаз. Злые люди с дерзким лицом бесстыдно творят своё зло. Про какого дружка он говорил? Я смутно помнил парнишку, который сунул мне артефакт в тёмном коридоре. Рука откликнулась фантомной болью.
— Открой или ответишь за всё! Отвори дверь! Где моя вещь?
Я уткнулся носом в книгу, сосредотачиваясь на строчках, которые плясали у меня перед глазами. Нет, не открою. Не на меня направлены его заклинания. Если хрупкая пигалица могла противостоять этому монстру, смогу и я.
Перьями своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень...
Эти строчки всколыхнули во мне что-то давно забытое, погребённое под пеплом времени. Словно я их знал, слышал, верил им, и сейчас кто-то могущественный протянул мне руку, подключил к невидимому мощному источнику. Заткнув уши, продолжал вглядываться в буквы, шептать слова, почти не понимая смысла.
За то, что возлюбил Меня, избавлю тебя, защищу тебя, потому что ты познал имя Моё…
Я судорожно бубнил текст себе под нос и не заметил, как около меня очутилась девчонка. Она наклонилась ко мне, её губы шевельнулись. Что она говорит? Затуманенным взором я взглянул на неё, она приблизила ко мне своё лицо, в её глазах отразились мои белёсые встрёпанные пряди, бледное лицо, светлые ресницы над раскосыми глазами. Девчонка отняла мои руки, закрывающие уши.
— Опять взял мою книгу? — прошипела фурия.
— Э-м, разреши почитать?
Злой прищур сошёл с её лица, она нахмурилась, прислушиваясь, кивнула на дверь.
— Этот ушёл? Давно?
Я растерянно моргнул, девчонка поморщилась.
— Не знаю. Не заметил. Он требовал какую-то вещь. Это что-то ценное?
— Не твоё дело, Слизень. Не суй свой нос, целее будешь.
Сколько можно! Пожал плечами. Я не искал приключений, они сами меня нашли. Девчонка посмотрела на пустое ведро, стоящее рядом.
— Иди шоркай свои полы.
— Думаешь уже можно? А если он где-то рядом?
Оса недовольно скривилась.
— Ладно, сиди пока.
Она с затаённой тоской посмотрела на книгу в моих руках, легла на кровать, натянула на себя тонкое одеяло и отвернулась к стене. Её молчание означало, что я могу ещё почитать странный трактат. Тишина длилась недолго. Я посмотрел на хрупкую фигуру, скрючившуюся под одеялом, и прочитал вслух.
— Прибежище моё, защита моя, Спаситель мой, на кого уповаю. Воззови ко Мне и услышу тебя, на руках понесу тебя, да не преткнёшься о камень ногою своей. На аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона, избавлю тебя и прославлю. Явлю тебе спасение Моё.
Девчонка протяжно вздохнула, я замолчал.
— Почитай ещё, у тебя хорошо получается — прошептала она и затихла.
Глава 6. Посвящение
— Сегодня идёшь в пятый корпус, — сказал Фома, когда утром я пришёл к нему за разнарядкой, — скоро праздник, надо натереть до блеска скульптуры у входа.
Задание не порадовало. В пятый учебный корпус с прилегающим к нему тренировочным полем доступ мне был раньше закрыт. Здесь обучали адептов с браслетами черного цвета на запястье. Адепты – неофиты носили зелёные и голубые браслеты, которые характеризовали степень их продвижения в обучении. Подобное распределение или иерархию мне никто не объяснял, но все адепты были одинаково заносчивы и нетерпимы по отношению ко мне – простому поломойке. Для меня они были на одно лицо, отличаясь лишь степенью жестокости по отношению ко мне.