В голове соткалась жалостливая картинка, как я лежу на снегу, раскинув руки и хнычу: «Не могу больше. Оставь меня. Иди одна». Я не был чужд театральности, и Асанна всегда смеялась над моими фантазиями, когда в детстве мы разыгрывали сценки на улице перед ватагой ребятни.
Нет! Не бывать этому. Если и упаду, то только вместе с Евой.
— Замри! — остановилась девчонка и указала рукой в сторону, — там что-то темнеет. Стой здесь, я посмотрю.
Ева двинулась к тому, что через пелену снега ей удалось разглядеть. Я горбился в ожидании, стараясь сохранить в теле крохи тепла.
Мне послышалось, что она радостно взвизгнула. Неужели? В голове вспыхнуло детское воспоминание, как я однажды долго не мог найти Асю, играя в прятки, и как она радостно коротко взвизгивала, дразня меня из своего убежища. Это была секунда, разомкнувшая оковы сердца, секунда колкого счастья, волнения и трепета.
— Ларри, иди сюда. Осторожней, смотри под ноги. Здесь какой-то лаз.
Я медленно шёл на голос, смахивая с лица жёсткие крупинки. При такой погоде углядеть убежище в горе! Просто талант! Лаз был невысокий, узкий, напоминающий растянутый в улыбке рот. Ева уже пролезла внутрь, следом за ней, согнувшись в три погибели, я протиснулся под каменный свод. Это была удача, переждать непогоду под крышей.
Под ногами шуршала сухая лесная подстилка, занесённая ветром в каменное чрево. Мы двинулись вперёд, где свод пещеры был выше, остановились, и даже разогнулись в полный рост. Я ощупал потолок руками. Отлично! Вполне себе добротная каменная нора.
Стоило выдохнуть, остановиться, как мокрая одежда сковала холодом. Меня затрясло крупной дрожью.
— Помоги собрать костерок, — сказала Ева, зашуршав чем-то сбоку, — собирай траву, листья, щепки. У меня есть огниво.
— Да-да-да, — стуча зубами, ответил я и пополз на коленях, сгребая всё, что попадалось под руку.
— Ларри, — вскрикнула Ева, когда мой лоб стукнулся об её, — аж искры из глаз брызнули.
— Так поджигай, — я потёр лоб рукой, — погреемся.
— В другую сторону ползи, шутник. И ногами осторожнее…
— Командирша унылых пещер, — пробурчал я себе под нос, ощупывая землю.
Мы недолго перепирались, отталкивая друг друга и слегка брыкаясь ногами. В четыре руки соорудили маленький холмик из листвы и травы.
— Перетирай до трухи, чтобы огонь легче разгорелся.
Пока мы трудились, наши пальцы иногда сталкивались, отзываясь у меня в груди странным ёканьем. Вытащив из сумки огниво, Ева стала высекать искры ударом кремня о кресало и раза с пятого, о, чудо, подожгла костерок.
Маленький огонёк заплясал по травинкам. Мы аккуратно стали кормить его веточками, прутиками и щепочками. Крохотное пламя разгорелось. От костра повеяло блаженным теплом. Я вытянул руки над огнём.
Как мало надо человеку в снежную бурю для счастья. Несколько штук размякшей лапши, которой я поделился с Евой, горсть снега утолить жажду и горячий бок костерка.
Я шмыгнул носом. Кажется, простыл. И немудрено без тёплой куртки брести в такую погоду. Хуже, чем сейчас никогда не был одет. Настоящий оборванец в дырявой робе.
— Надо просушить одежду, — буркнула Ева и скинула с себя плащ. Два клинка в ножнах, небольшой меч за спиной, поручи и поножи она аккуратно сложила, в одном ей понятном порядке.
— Отвернись!
Надо же, какая щепетильная. Щеголяла передо мной в нижнем белье на озере, голышом в крио корпусе, а сейчас чего стесняется? Некоторое время я пялился на каменную стену, чтобы не глазеть на Еву. Наконец, она разделась, разложив свои вещи на земле для просушки.
В свою очередь я стянул с себя мокрую робу, штаны, нательную серую безрукавку и ботинки. Их тоже следовало просушить. Роба из плотной грубой ткани в какой-то мере укрыла от снега, но холстина, посечённая ветвями и крюком Тавгула, нуждалась в починке.
— Держи.
Ева бросила мне нитку с иголкой. Не этими ли нитками девчонка стягивала мне рану на спине? Теперь предстояло штопать робу.
Беспрестанно шмыгая носом, принялся за дело. Ева раздражённо хмурилась, глядя на мои потуги в сопровождении звуков сопливого носа. У меня не было желания злить Еву, просто согревшись у костра, из носа потекло.
За пределами пещеры завывал ветер, а я, истыкав иголкой пальцы, с трудом держал глаза открытыми. Огонь понемногу расслаблял стянутые в узел нервы. В какой-то момент клюнул носом, уронив голову на грудь, встрепенулся, отложил рубаху и решил дать себе отдых. Истощённый организм требовал пощады. Пустой желудок взывал к еде, но и он умолк, согревшись под тоскливые завывания ветра. Я всё ещё жив, и это главное.