— Не дёргайся. Это не твоё дело, святой Ларри.
Ева вышла в центр поляны, вытащила из-за спины короткий меч, в другую руку взяла клинок. От пережитого потрясения я даже не понял, когда перед ней появился Тавгул, вырос словно из-под земли и как демон набросился на девушку. Ева скрыла меня своей магией и приняла бой в одиночку.
Я не мог шевельнуться, не мог произнести ни звука, словно стал стволом гиганта, врос в него, погрузился внутрь. Руки и ноги задеревенели, потеряли чувствительность, но зрение осталось при мне, как и сознание.
Движения Тавгула и Евы были так стремительны, что от ужаса я не мог различить, кто на кого напал. Мечи мелькали перед глазами стальными росчерками, лязгали при ударах, высекая огненные искры. Ева крутилась волчком, падала под ноги, кувыркалась, но Тавгул непременно её догонял. Их бой на тренировочном поле теперь казался лишь разминкой по сравнению с тем, что сейчас разворачивался передо мной.
Соперники не жалели друг друга. Должен был победить только один. Тавгул был беспощаден. Движения Евы замедлились. Она перебросила меч в левую руку, Тавгул её ранил. Почему она не дала мне клинок, я бы смог хоть чем-то помочь, ведь я – мужчина, она всего лишь хрупкая девушка. Крик рвался из груди, но немое горло не пропустило ни звука. Я должен помочь, ринуться на Тавгула с голыми руками, отвлечь от Евы, спасти её. Онемевший и прижатый к стволу дерева, воспалёнными глазами наблюдал за битвой сквозь ветви. Тавгул не видел меня – это была часть магии Евы.
Сними заклятие! Сними!
Безумным немым криком я отвлёк Еву, она оглянулась, и в этот момент Тавгул проткнул её грудь мечом. Ева упала на колени, прижав руки к ране, медленно подняла голову, на её губах пузырилась кровавая пена. Она посмотрела на небо, глаза её заволокло пеленой, Ева плашмя рухнула на землю.
Спаситель! Помоги! Господи, помилуй…
Я безмолвно кричал, глядя на распростёртое девичье тело, взывал словами, родившимися в глубине души.
Господи, помилуй!
Слёзы застыли на моём онемевшем лице, не было даже дыхания, только вопль из глубины души, мольба к Человеколюбцу, сотворившему мир.
Спаси её! Спаси! Спаси!
Пропали все звуки. Тишина закутала поляну в погребальный саван. Ни щебетания птиц, ни шелеста травы, ни шёпота листвы: всё замерло. Мир остановил свой бег. Я был объят ужасом, оглушён, опустошён. Остались только глаза и безмолвный вопль в груди.
Тавгул хищно оглянулся по сторонам, прислушался, держа меч наготове, прошёлся по поляне, приблизился к дереву, возле которого застыл я. Он встал совсем близко, я видел, как вывернутые ноздри раздувались в поисках жертвы. В ушах грохотал пульс, сердце выскакивало из груди, пытаясь выдернуть меня из плена магии, но я оставался невидим и недвижим.
Не обнаружив моего присутствия, Тавгул взвалил тело девушки на плечо и двинулся прочь с поляны. Варвар! Куда он понёс её?
Шаги Тавгула стихли в глубине леса. Ощущения тела возвращались, защитная магия Евы спадала: верёвки на руках ослабли, ожили и стали двигаться. Я взглянул вниз и чуть не заорал от ужаса. Это были не верёвки, а змеи, которые оплелись вокруг моего тела. С тихим шорохом они сползали с моей шеи, тела и ног. Змеиные головы поворачивались ко мне, стараясь заглянуть в лицо. Я поднял трясущуюся освобождённую от пут руку, посмотрел в глаза змеи, которая высунула свой раздвоенный язык.
Безвредные ужи – друзья Евы. Её последний подарок мне. Они не грозили смертью, оберегали от неё. Уж упал на землю и уполз. Темнота вокруг скрыла от меня расползающиеся в разные стороны клубок змей.
Без поддержки их холодных тел я чуть не свалился на землю, удержавшись рукой за ствол. Ноги ослабли, я на полусогнутых, шатаясь, приблизился к месту, где рухнула Ева, ощущая сладковатый запах её крови. Я упал лицом в траву и замер.
Ева, прости. Прости, что отвлёк тебя
Воспоминания о девушке окутывали меня уходящим светом. Ева пожертвовала собой, сохранив мне жизнь. Почему моё существование показалась ей гораздо ценнее? Я же не представлял собой ничего. Выйдя против Тавгула, я бы проиграл ему бой в первую секунду. Пусть так. Но Ева была сосудом для будущих жизней, сокровищем для своих нерождённых детей. Я не сомневался, она бы растила детишек в любви и ласке.
Перевернувшись на спину, беззвучно рыдая, глядел сквозь листву на безмятежное, очистившееся от туч небо. Чувство горечи и несправедливости затопили меня. Жуткое одиночество, худшее, чем когда улетел Дюк, сдавило грудь. Больно стало так, словно это меня проткнул меч Тавгула. Лучше бы меня. Лучше бы меня.