Сердце обливалось слезами от понимания своих ошибок и прежних суждений. В прошлом дверь души была распахнута настежь, словно комната в мороз. Я много болтал, кичился своим пустословием, а когда понадобилось утешить мальчика, выстуженная комната оказалась пуста. Искал слова и нашёл их совсем чуть.
Через два дня Никишка явился вновь. Он был гораздо оживлённее. Мальчик принёс треснувшую пополам дощечку с изображением лика мужчины. Сердце ёкнуло от узнавания. Примерно такие же образки носили на себе насельницы женского общежития в Межгорье. В такой глуши встретить знакомую по виду вещицу? Надо бы узнать, откуда у матери Никишки этот образок.
— Маманька спросила, можешь ли ты починить? Она прикладывает его к груди, и ей легче, — мальчишка умоляюще посмотрел на меня. — И вот ещё, — он вновь поставил на стол бутылочку с молоком.
Ох, опять искушение, парное козье молоко. А моя постоянная пища трава и «ёжики». Нет, лучше не думать об этом, не разжигать постоянно преследовавший меня голод.
— Хорошо. Только для молитвы мне нужно время.
— Тогда я выйду?
— Конечно, подожди там.
Наверное, в избушке был спёртый воздух, и мальчишка это чувствовал. Сегодня я подготовился более тщательно, нашёл в книжице подходящий текст, вник в него и с усердием принялся читать вслух.
Вскоре вернулся Никишка и притащил огромную вязанку веток. Востроглазый пацан увидел, что мне нечем топить печку, и решил помочь. Я развёл огонь, бросил в чайник листья и цветки растения, годящиеся для напитка, и угостил мальчика травяным чаем.
Как поступить с образом на дощечке, я не знал. У меня не было инструментов, даже самого простого ножа. В ящике, доставшимся от старца, лежали ножницы. В принципе, если их разобрать, можно получить два небольших ножичка.
По дороге к скале росли деревья, похожие на серебристый тополь. Я рассказал дорогу к нужному месту и попросил Никишку принести мне толстую сухую ветку этого дерева, чтобы починить образок. Шустрый парнишка обернулся быстро, выполнив мою просьбу. Наши посиделки не затянулись, и Никишка заторопился домой к матери.
Когда мальчик ушёл, я разобрал ножницы на две части, заточил их на камне, что лежал недалеко от дома, и принялся за работу. Сначала снял кору и обтесал древесину, сделав из неё несколько дощечек. Дело продвигалось медленно, я никогда не занимался столярным мастерством, технологию обработки дерева знал только теоретически. С деревом занимался мой отец. Я же для сувенирной лавки Авивии изготавливал талисманы – обереги на запястья. Ася плела различные косички, а я просто нанизывал на нить бусины, драконьи чешуйки, застывшие кусочки смолы, высушенные ягоды.
Два дня я пыхтел над образком, чтобы привести его в нормальный вид. Никишка явился как раз тогда, когда я закончил работу. К бутылочке молока присоединился ломоть ржаного хлеба в чистой тряпице. Никишка поклонился в пояс.
— Благодарствуйте, дядя. Мамка-то поднялась, хлебушка вот испекла. Возьмите, покушайте.
Образок перекочевал в руки пацана, который заметно повеселел. Над бутылочкой я сотворил славословие и передал обратно с пожеланием скорейшего выздоровления Рине. Хлебную горбушку, чуть не орошая слезами, съел до крошки. Такой сердечной благодарности за кусок хлеба я не испытывал никогда прежде, как никогда прежде не ел ничего вкуснее этой горбушки.
На следующий день мальчик примчался опять. Он попросил сделать еще несколько иконок. Сказал, что мать через пару недель отправится на ярмарку и попробует там продать мои незамысловатые творения.
Чтобы работа пошла быстрей, дерево для рукоделия теперь полностью заготавливал Никишка. Он притащил из дома ржавую пилу, пилил небольшие деревья и складывал их около домика для просушки. Вскоре он навострился делать дощечки, а я уже вырезал образки – иконки. Никишка скрасил мои одинокие дни незамысловатыми рассказами о жизни хутора, которые я слушал с умилением и затаённой грустью.
Часто, даже ночью, я садился на пороге и при свете луны, читая на память простые славословия из книжицы, шлифовал и подготавливал дерево к резьбе. Сам образ Спасителя я вырезал днём. Вначале на одну иконку у меня уходило два дня. Потом я заканчивал её за один световой день.
С каждым днём нарастало ощущение, что надо уходить, раз появились силы, и я окреп. Слабость и апатия отступили. Однажды сидя ночью на ступенях, глядя в звёздное небо, я почувствовал, что сердце словно погрузилось в парное молоко, из души ушла печаль, и вспыхнула мысль, что Ева каким-то чудом осталась жива.