Над сбруей Дюка завис в оцепенении, вспоминая своего верного товарища, который достался мне на склоне его жизни. Дюк как живой встал перед глазами.
— Полетаем? — спросил я, не размыкая губ.
Дюк услышал.
— Не получится.
— Почему?
— Я отлетал своё.
— Значит, и я отлетал…
Вот и смерть. Избавление…
— Не смей! — зарычал мне в лицо Дюк, — не смей!
Стало нечем дышать. Сколько прошло времени? Я очнулся на полу, будто вынырнул из-под огромной толщи воды, слабым движением попытался скинуть то, что болезненно давило на сломанные рёбра. Пальцы ощутили тёплую шкурку. Открыл глаза. Мотя? Рыжий толстячок вольготно расположился на моей груди.
Откуда он взялся? Выбежал из неведомого подпространства, в котором, видимо, легко перемещаться. Мотя обиженно фыркнул, выплюнув мне на лицо половину сухаря. Не может быть! Я не верил своим глазам. Мотя не пропал в лабиринтах замка, чудесно жил и в нужный момент материализовался, ощутив моё присутствие. Дрожащей рукой погладил своего маленького товарища. Мотя, Мотя, как же я тебя люблю.
Кем является человек для животного? Какой благодати зверь ждёт от него? Мотя чувствовал мою любовь, и принёс мне еды в наш с ним маленький рай.
Я наелся этим сухарем, даже не смог съесть полностью — немножко оставил. Мне хотелось только пить. Странно, что Мотя чувствовал обязанность мне помогать. Обязанность мне помогать! Тот, кто создал всё сущее, заботится о нас, чувствует необходимость поддержать нас. Он обязан помогать.
Я словно обрёл почву под ногами. Кто-то могущественный, сильный, всеведущий взял меня за руку, пообещав, что проведёт единственно правильным путём. Наверное, об этом писали мудрецы древности, как о переживании состояния, редко выпадающего простому человеку. Пространство внутри меня очистилось на короткий срок, опустело от страстей, и я вместил в себя что-то необыкновенное, чистое, высокое, сохранив при этом ясный ум.
Я бы хотел сейчас очутиться в Драконьей Пустоши, посидеть на могиле Дюка, побеседовать с его невидимой тенью, хотел бы иметь такое духовное зрение.
Вспомнилось наше житьё в женской обители. В последнее время мой взор часто обращался туда. В своём общежитии сёстры жили смиренно и благостно, взирая на всё с доброй улыбкой. В их сердцах не было страстей.
Женщины были с нами и как будто не с нами. Видели нас и не видели, слышали и не слышали, пребывая в своём внутреннем мире. Как это у них получалось? Они участвовали во всех житейских делах и сохраняли сердечное искреннее спокойствие, способность к восприятию через Творца.
Думаю, первым приобщался к таинственному свету ум, а через него обращалось и тело. Как раз то, что мне требовалось достичь в самые короткие сроки.
Жаль, что я забыл книжицу в хижине, она, возможно, помогла бы мне. В надежде на чудо я пошарил в пустом кармане, зацепившись пальцем за дырку и ещё больше разодрал её. Эх. Если бы книжка каким-то чудом провалилась через прореху в подкладку, я бы почитал. Но в подкладке, наверное, завалялись лишь хлебные крошки.
Я не мог стать, кем не был, но должен попробовать изменить природу «Силы Хаоса». Из глухого и слепого стать слышащим и видящим. Это единственный путь победить Тавгула.
Мой ум рассеивался, отвлекался, сбивался с пути как невнимательный путник. Шёл к Великой Вершине, а очутился в захолустном городке, не понимая, как это произошло. Я жил в женском общежитии недолго, во мне не было яркой путеводной звезды, какая была у насельниц. Да, я мнил себя философом, но не хватало главного.
Переместиться внутрь себя нужно было стремительно, время в обрез. Я должен полностью довериться и впустить в себя неизвестный опыт. Отречься от себя, смирить себя, возможно, до смерти. Как воин, получивший приказ командира.
Передо мной стояла задача, очистить своё сердце, чтобы туда вселился Творец и повёл меня на брань. Я хотел достичь божественного умопомешательства. Как это возможно – не знал. На пути не было указателей.
Глава 14. Волосы Евы
Состояние потери мне было хорошо знакомо. Уход Дюка ввергнул меня в пучину отчаяния. Но сейчас требовалось другое. Не ощущение потери, а что-то противоположное ему. Обретение другого важного, которое своей мощью переродит Хаос, превратит его могущество в моего помощника.
Мотя не покинул меня. Он уселся у меня на коленях и уснул. Жаль, что хомяк не умел мурчать и ласкаться как кот. Я погладил его по спинке, он довольно свистнул. Мотю в данный момент, как прежде и Дюка, не занимало ничто другое, потому что он был рядом со мной. Мотя прибежал ко мне с сухарём в зубах даже после того, как я покинул его на много дней. Сознание зверя устроено просто, тот, кого люблю – рядом, и этого достаточно.