Оказалось, что липучая слизь, покрывающая наши тела, уже не жгла, но грела до сих пор. Значит, не замёрзнем. Есть тоже не хотелось. Видимо, запас питательных веществ имелся в этом странном лечебном средстве. От меня требовалось выйти к людям и каким-то образом попасть к своим. Каким образом? Я усмехнулся. Наверное, самым неведомым и ужасным. Примерно таким, как мы оказались в яме с мертвецами.
Есть люди, которые от обыкновенного пня могут ощутить Благодать. Есть те, которые даже от полёта на драконе, не получат никакой радости. А ведь о таком полёте мечтает каждый житель Верховии с детства. Почему же получив желаемое, он испугается, как когда-то смертельно перетрусил и я.
Сегодня на меня сошло озарение. Понял, как люди с неисцеленной душой, но с исцелившимся телом обычно возвращались к прежней жизни. Смысл чуда — в спасении души, в очищение своего сердца.
Я увидел, что сквозь грязные потёки лицо Евы сияет в буквальном смысле. Оно излучало белый Свет. Этот Свет не слепил. Он был подобен свету сквозь густой туман.
Что это? Верно ли я вижу и, вообще, всё ли порядке ли у меня с головой. Внутренний диалог продолжался, и одновременно я наблюдал за этим Светом, признавая и не признавая его. Я был потрясен и решил оставить это видение открытым, потому что не мог его постичь.
В Еве таилась огромная сила гнева и добродетели. Её не устрашила опасность и смерть, свой подвиг она совершила, спасая меня – обыкновенного человека. Моё чувство к Еве родилось из боли и злости. Чтобы понять это, пришлось испить горькое лекарство разочарования и предательства. Может поэтому чувства оказались так сильны? Ева словно оказалась единственным человеком в Верховии предназначенным для меня. Больше в этом мире не было никого. Я и она. И достаточно.
Свет на лице Евы постепенно угас. Светало. Взвалив Еву на спину, я двинулся дальше. Чуть слышное дыхание Евы придавало сил. Вроде бы устал, но после недолгого привала снова шёл вперёд. Несколько ручейков на пути утолили жажду. Попытка напоить Еву не увенчалась успехом. Я даже боялся смыть лечебную слизь с её лица. Вдруг это навредит Еве.
Наш покров, по-моему, наблюдению истончался, красные нити почти не двигались в ней, застывая в сгустившейся корке на теле. Это и радовало, и огорчало. Что, если действие защитного вещества закончиться, а мы без еды и одежды. Страшила и другая вероятность. Могли обнаружить пропажу Евы в крио камере, вернутся к могиле и не найти девушку. Как они умудрились не отличить мертвеца от живого? Думы об этом лишь усиливали тревогу, подстёгивая идти почти без остановки.
Я сбился со счёту, пробираясь по лесу с Евой на плечах, ночуя в корнях деревьев, укладывая своё сокровище на подстилку из еловых лап, обнимая её и засыпая чутким сном. Когда неожиданно вышел на знакомое поле, не мог поверить своим глазам. Правда мы очутились в другой стороне, но поле я узнал. Слишком часто в видениях, я то бежал, то еле ковылял по нему.
Первый раз меня привела сюда Ева, сейчас же каким-то чудом с Евой на спине я добрёл сюда сам. Трава путалась в ногах, ветер шевелил шелестящие длинные стебли, а я чуть не плакал от счастья.
Следующей остановкой была та самая поляна, где погибла Ева. Почему погибла? Ведь она оказалась жива. И всё-таки тогда она погибла. Что случилось потом, мне доподлинно неизвестно. С помощью магии, творящейся в замке, могли оживить её.
Я чувствовал, что к этому лучше не подступаться. Мерещились кровавые ритуалы, вспоминались тела, сброшенные в могилу, моё ночное ползание по ним. Накатывал тошнотворный ужас, который отнимал силы, заставляя прислушиваться к каждому случайному звуку в кустах.
Я хотел быстро миновать поляну, на которой погибла Ева, но силы вдруг оставили меня, колени подкосились, и я бережно уложил свою ношу на зелёный ковёр, в то место, где когда-то пролилась её кровь. Ева тихо дышала, будто спала. Умиротворённая, спокойная, нежная. Я смотрел на неё, не в силах оторвать взгляд от её лица.
— Ева, Ева. Где бродит твоя душа? Может познаёт неведомый мир? А моя душа тоскует и плачет. Прости меня, Ева. Прости. Я знаю, ты сможешь. Ты добрая, чистая девушка. Я… недостоин тебя. У меня столько дурных мыслей. Но знаешь, сердце, познавшее чистоту, не хочет другого. Оно прикоснулось к тебе, зажглось и не остывает. Во мне море гордости и страхов, но, когда ты рядом, я становлюсь лучше.
Последующий путь до избушки старца был совсем не так тяжёл, как предыдущий. Знакомая чуть видимая тропинка привела меня к жилищу, и я вздохнул с благодарностью. Внутри избушки всё осталось на своих местах. Уложив Еву на лавку, я накрыл её ветхим плащом старика и вышел на улицу.