Опыта ухода за новорожденными у меня не было. Я торопился, потому что ребёнок, завёрнутый в мою промокшую рубаху, начинал тоненько хныкать.
— Мы найдём тебе еду, — уговаривал его. — Хочешь кушать? Потерпи, малой. Ты же сильный. Воином вырастешь. А может лучше поэтом?
Горечь расставания нарастала с каждым шагом, становилась просто невыносимой. Я уходил, а сердце рыдало кровавыми слезами. Что я делаю? Надо было на коленях умолять Еву покормить ребёнка. Возможно, в ней бы проснулся материнский инстинкт. Во всех животных заложен этот инстинкт, они готовы на смерть биться за собственное потомство. Но человек особое существо. Он может своей волей задавить в себе основополагающий принцип жизни.
Но ведь и я оказался не лучше. Неужели напрасно окунулся в воды Ледяного озера. Внешняя боль от спуска ушла, а внутри я не изменился. Остался гордым и жестоким, не сделал всё возможное, чтобы соединить дитя с матерью. Я прижимал маленькое беззащитное тельце к себе. Ничтожество, убежал от Евы словно нервная оскорблённая девица.
Ноги отказывались идти. Лес поредел, я вышел на холм, с которого вдалеке уже виднелся хутор. Значит, не заплутал. На глаза попалось упавшее дерево, поросшее мхом, я свалился на него в полном отчаянии, принялся качать расплакавшегося младенца. Глядя в сморщенное личико, во мне нарастал ужас. Я больше никогда не увижу Еву. Никогда не увижу Еву.
Только вчера произошло чудо – на свет появился новый человек, великая любовь Творца снизошла на меня, а моя гордыня осталась прежней.
Как я мог уйти? Бросить женщину, только что родившую дитя? Идиот, зацикленный на себе. Убожество. Самохвальный червяк, убеждающий себя в своей правоте. Тупое животное, возомнившее себя человеком.
Я поднялся и побежал назад, почему-то боясь не успеть. Казалось, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Господи, помилуй.
Из кустов ко мне неожиданно кинулась Ева с красным от слёз лицом. Я даже не услышал её приближения из-за нарастающего шума в ушах.
— Молоко пришло. Дай мне его.
Она чуть не вырвала из рук плачущее дитя, села на землю и оголила грудь.
— Он весь мокрый, — простонала она, заливаясь слезами, — как ты мог…
Я без сил опустился рядом, уткнулся Еве в колени, сотрясаясь от рыданий.
— Прости. Прости...
— Дурак безмозглый. Слизень проклятый, — Ева всхлипывала. — Я не знаю, как его кормить, грудь больно.
Я поднял голову, посмотрел на мать с младенцем.
— Сожми сосок, чтобы ему удобней было.
— Ай, схватил! Получилось.
— Хорошо, хорошо, — облегчение было сродни эйфории.
Милая, любимая, золотая Ева. Я твердил благодарение Спасителю. Ничего не было прекрасней картины – мать, кормящая дитя. Младенец причмокивал, сосал так сильно, что у него на лбу выступила испарина. Я смотрел на него, слушал тихие завораживающие звуки, вместе с которыми уходила внутренняя дрожь.
— Ева, прости.
— У меня чуть ноги не отнялись, когда бежала за вами. Думала, дорогу потеряла. Не догоню.
А у меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Ева сидела, подложив одну ногу под себя, вторая нога в разношенном башмаке выглядывала из-под старого платья. Я наклонился и поцеловал полоску голой кожи над башмаком. Ева болезненно вздрогнула, смутилась.
— Губы шершавые.
На самом деле губы были обкусанными. Я бы хотел поцеловать лодыжку ещё раз, но Ева убрала ногу под платье. Она переключила внимание на младенца. Краска постепенно сходила с её лица.
— Надо же, какой сильный. Тянет, как насос, прям больно.
— Пусть наестся. Может дать вторую? Вдруг ему мало?
Ева послушно приложила младенца ко второй груди.
— Как ты его назвал? — тихо спросила она.
На миг сдавило виски от невероятной нежности.
— Ещё не придумал.
— Уснул с соском во рту, — она наклонилась над ребёнком, он выпростал одну руку с розовыми ноготками из рубашки. — Волосы схватил. Не отпускает.
— Это, — мой голос дрогнул, — гипертонус. Сестра говорила. Помню, племянник так меня за палец ухватил, не выдернуть.
Ева была совсем слаба после родов, её надо показать лекарке. Разрез, который я сделал, требовалось зашить и обработать. Как это сделать? Чем? Я толком ничего не умел, только тешил себя надеждой, что раз много читаю, то что-то умное могу сделать.
— Ева, земля холодная. Вставай. Дай мне… сына, тебе нельзя сейчас поднимать тяжести.
За благодарный взгляд Евы, которым она одарила меня, я мог бы отдать все драгоценности мира. В эту секунду я был признан отцом младенца окончательно и бесповоротно.