Прокалённая игла с ниткой была в моих руках, и я приступил.
— Больно? Ты не молчи. Говори, если больно.
— Хватит спрашивать. Терпимо.
От скрипа иглы, протыкающей плоть, сначала я вздрагивал, потом приноровился. Мешал пот, щипавший глаза, который приходилось вытирать рукавом рубахи.
Ева смотрела на меня в упор, не кривилась и не скрипела зубами от боли.
— Меня до сих пор удивляет, как ты умудрился принять роды. У тебя же не было подобного опыта.
— Почему же был… рассказ сестры про роды… соседской собачки.
— В самом деле? Тогда ты просто ас.
— Когда-то я думал, что не летун, а потом сел на дракона и позже выступил на Каменном молоте.
— По виду и не скажешь.
Ева права. Меня трудно назвать храбрецом. На первых ролях всегда была сестра Ася, а я так… Хлебный мякиш, или того хуже Слизень.
— Скоро заканчиваю. Какой шовчик ровный получается. Прелесть.
— Ой, Ларри.
— Тихо, не смейся, не дёргайся.
— А ты – не шути.
— Всё, завязываю узел. Ты – молодец. Умница.
Отрезал нитку, отвернулся и вздохнул полной грудью. Ева зашуршала рубашкой, по нежному дуновению я понял, она села. Из моих пальцев забрала иглу.
— Так и будешь сидеть на полу?
— Сейчас встану.
Не хотелось признаваться, что какая-то внутренняя струна, до этих пор звеневшая во мне, настолько ослабла, что я не смог подняться с пола.
— Ларри, спасибо.
В голосе Евы почудилась мягкая улыбка. Я прерывисто вздохнул, на сердце стало тепло. В соседней комнате захныкал ребёнок. Рина неуверенно отодвинула межкомнатную занавеску, заглянула к нам.
— Закончили? Дитя проголодалось.
— Спасибо за помощь. Что бы мы без тебя делали.
Рина передала младенца Еве, та целомудренно отвернулась от меня, приложила дитя к груди. От младенца и Евы я чувствовал запах, гораздо сильнее, чем то, что однажды почувствовал в крио камере. Моя грудь невольно раскрылась, чтобы воспринять его всем своим нутром, впитать в себя этот неповторимый аромат. Страстное желание овладело мною — положить голову на колени Евы, слиться в единое целое с ней и младенцем. Быть рядом, стать единой плотью.
Глава 19. Дюк
Ева изменилась, перестала дичиться, злиться, говорить колкости. У неё пропала смена настроений, а у меня стеснение, боязнь в чем-либо ошибиться, появилось уверенность, что ничто, никакое моё действие или нелепое слово, не вызовет надрыва, не нарушит мира, не встретит в ответ ехидного замечания или жесткого отпора.
В присутствии Евы к сердцу иногда подкрадывался страх, я боялся перестать дышать тем воздухом, который теперь вливался в меня.
Ночи наполнили грешные сны. Меня тянуло к Еве. Лишний взгляд в её сторону рождал невероятный трепет в груди. От смущения я начал её избегать, хотя быть рядом становилось навязчивой потребностью. Рина предложила мне спать в сенях, но я, попросив пёстрый домотканый коврик, устроился на полу рядом с Евой и ребёнком. Ночью, я знал, им особенно требовалась моя помощь.
Ева вела себя со мной ровно, лишь иногда задумчиво глядела на меня. Я нагрузил себя работой. Подправил завалившийся плетень, натаскал вместе с Никишкой деревья из лесу, нарубил огромную поленницу дров, заменил полусгнившие ступеньки крыльца. Мужских рук в хозяйстве Рины давно не было.
Никишка притащил высушенные желтые плоды, по виду маленькие тыковки, которые, когда тряс, слышно было, как семечки тарахтят словно погремушка. Тыковки Никишка проткнул и связал бечевкой между собой в длинные бусы. Он надевал их на себя и прыгал перед младенцем, когда тот плакал или капризничал.
— Братика себе нашёл, — вздыхала Рина, — вот кого ему не хватало.
Нам надо было уходить с хутора, двигаться в сторону цивилизации, но я медлил, ждал пока окрепнет Ева. Она, что удивительно, согласно кивала головой при разговорах об уходе. В один из дней я увидел, как она ловко управляется на кухне, готовя овощи для похлёбки. Никишка крутился рядом.
— Это доска для мяса? — спросила Ева.
— Ага, — ответил мальчишка.
Ева, почти не целясь, метнула нож, в деревянную доску, висевшую на стене.
— Давай её сюда, — попросила Никишку, который восторженно хрюкнул, когда нож вонзился в цель.
Почти в то же момент на пороге кухни появилась Рина с небольшим вяленым куском мяса в руках, многозначительно переглянулась со мной и молча положила мясо на стол. Одобрила она или нет метание ножа, не знаю, но для меня осталось загадкой, как Ева предугадала появление солонины из погреба.
Через несколько дней, ничего мне не сказав, Ева ушла в лес, предупредив только Никишку, что её не будет пару часов.
Ожидание затянулось. Я не находил себе места, шнырял по двору, выбегал за калитку, всматривался в лес. Почему её так долго нет? Пару раз даже одолел холм, постоял на опушке, вслушиваясь в щебетанье птиц, стараясь уловить незнакомые звуки. Углубляться в лес не решился. В доме ждал малыш. В голову прокралась крамольная мысль. Ева бросила нас. Мне стоило раньше поговорить с ней откровенно. Хотя с Евой у меня это никогда не получалось.