Ева не давала возможности проникнуть в её мысли. Скрытная, немногословная, хранящая свои тайны глубоко в душе. Тайны разрушали её изнутри, но она этого словно не чувствовала. Следствием жизни в замке явилось оледеневшее сердце, которое спокойно переносило холодность и жестокость и к себе, и к ближнему.
Я тоже стал в замке как замороженная рыба, равнодушная ко всему. Почти не видел своего состояния, не признавал какой-либо душевной опасности, беспокоился лишь о теле. И кличка Слизень вскрыла мою суть, с которой я (а как же иначе) был абсолютно не согласен. Работал, спал, ел, думая лишь о том, что буду есть завтра.
Может я совсем не вижу правды, а вижу лишь её отражение в чужой душе? Я нисколько не лучше Евы, а принялся судить её. В бесчувствии легче выжить. Многие стараются убежать от самих себя, лишь бы не вглядываться в собственный душевный мрак.
В конце третьей пробежки к лесу, я сдался. Хватит метаться, если Ева не вернётся, значит, так тому и быть. Это её выбор, её жизнь.
— Павёлка плачет, — из дома навстречу выбежал Никишка. — Его пора кормить.
— Павёлка? Ты дал ему имя?
— Тебе не нравится?
— Нравится. Павел – отличное имя.
— В погребе козье молоко. У мамки есть бутылка и соска, она так козлят кормит.
— А где сама Рина?
— В поле сено косит. Сейчас всё принесу. Знаю, где лежит.
С помощью Никишки я нагрел молока в ковшике, разбавил его водой и перелил в чистую, прокипячённую бутылочку. Резиновая соска была немного большевата, но недавно получивший имя Павёлка жадно ухватил её.
— Как бы не разболелся животик, — посетовал Никишка.
После кормления Павёлка действительно закрутился и захныкал. Мне пришлось носить его на руках, укачивать и уговаривать мальца потерпеть.
— Дай я, — попросил Никишка. Он завязал какую-то тряпку через плечо и уложил младенца в неё, как в люльку. — Ему к животику надо тёпленькое, мамка говорила.
Никишка задрал рубашку, чтобы младенец прижался к его обнажённому телу, принялся расхаживать по дому и напевать песенки. Нянька оказалась толковая. Вскоре Павёлка затих, а я вышел из дома ещё раз оглядеть окрестности.
К вечеру, когда на скамейке я строгал образок, появилась усталая Ева, неся в оловянном бидоне пахучие соты диких пчёл. Она умылась в уличном рукомойнике, вошла в дом и сразу же подошла к младенцу, спокойно лежащему в люльке, склонилась к нему. Я вошёл вслед за Евой.
— Спит. Ларри, он – сытый?
— Я его покормил козьим молоком, — ответил безэмоционально. — Почему тебя так долго не было?
— Заплутала в лесу. Думала быстро сбегаю. Не получилось.
Появилось ощущение, что Ева что-то скрывает. Повисла пауза. Еве бессмысленно объяснять, как я волновался, и как на мои метания реагировал Никишка, а потом и Рина. Для них наша семья уже давно казалась странной. Моя жизнь вообще стала слишком странной, словно я свернул на незнакомую тропу и оказался внутри страшной истории.
— Зачем всё это?
Внутри кипели слова обвинения во лжи. Ева нахмурилась. Я видел, она хотела метнуть в меня злыми словами, но ответила неожиданно миролюбиво.
— Продадим мёд, заплатим Рине за постой, купим одежду малышу, продукты. Мы живём нахлебниками у вдовы. Меня это смущает.
Ева имела надо мной колдовскую власть. Я открыл рот, чтобы съязвить, но вместо этого проблеял кротким агнцем.
— Я собирался отблагодарить Рину, когда свяжусь с Добромиром, и мы выберемся отсюда.
— Мы едим каждый день, Ларри. Два взрослых человека. А Рина с утра до вечера надрывается по хозяйству.
Всё верно, «изготовитель оберегов» даже косить не умеет. Я болезненно поморщился. Мне давно было неловко перед немолодой женщиной с мозолистыми от работы руками, приютившей нас. Но выбирать не приходилось.
— Ева, ты же опасалась появляться в селении?
— Я и не пойду. Рина сама всё купит.
Ева немного покачала дитя в люльке и пошла на кухню. Я двинулся на улицу доделывать иконку. Через открытое окно я наблюдал за действиями Евы. Она измельчила соты и протёрла их через сито, освободив мёд от воска и примесей. Чудесный медовый аромат достиг моего носа. Никишка радостно взирал на действия Евы, ему нравилось жевать кусочки душистых сот и сплёвывать воск в пустую жестяную банку. Дети нашего дома в отличие от взрослых жили в полной гармонии с миром.