— Ничего, заживёт, как на драконе. Держи крепче Павёлку. В лесу, возможно, кто-то шастает. Лучше спуститься к реке, тем более я ещё толком не освоил… крылья. Вверх вряд ли поднимусь.
Никишка дрожал от страха, но сквозь застывшие слёзы кивнул головой. Я обнял мальчиков, хромая, приблизился к краю карниза, сосредоточился, замер и прошептал:
Дюк
Глава 20. Исход
— Ты сможешь нас быстро довести домой? — спросил Никишка, — я боюсь за маму.
Я плескал холодной водой в лицо, жадно глотал её, торопясь. На хуторе осталась беспомощная Рина и пленённые адепты. Куда-то побежал Ермолай, но до него уже нет дела.
— И Павёлка есть хочет.
У меня заломило зубы от этих слов. Сыну нужна Ева. Что с ней? Где она?
— Давай выбираться из ущелья.
Поплутав по заросшему устью реки, намочив ноги, мы по еле заметной тропинке поднялись в гору и оказались на открытом пространстве. Я определил местоположение хутора, и мы двинулись туда.
Никишка держал меня за край рубахи, потому что мои руки были заняты, я крепко прижимал к себе сына. Солнце давно ушло из зенита, но тьма ещё не окутала своим саваном землю. Стояло тихое безветрие. Никишка рвался домой к матери, я притормаживал его, цепко глядя по сторонам, хотя следовало торопиться, сынок давно хотел есть, да и сердце ныло в страхе за Еву и Рину.
Притихшая природа приглушила инстинкт самосохранения. Павёлка расплакался, и мы прибавили шагу. Чтобы я не надумал о своих сверхспособностях, всё же толком не верил в себя, слишком невероятными стали мои таланты. Они внезапно появлялись, и так же внезапно могли исчезнуть.
Сейчас я упорно пытался понять, опасен для нас хутор или нет. Моя душа летела туда быстрей встревоженной птицы. Мы приблизились, вслушались в тишину вечерних сумерек, утихающего гомона птиц и первым делом прошли за сарай, где оставили Рину. Трава осталась примята, но женщины не было.
В загородке вместо пленных адептов бродила коза, недовольно поглядывая в колоду без воды, никто не налил бедной животинке попить.
Стараясь идти как можно тише, мы завернули за угол дома и очутились около крыльца. Никого. Тишина стала казаться угрожающей. Никишка выпустил край моей рубахи и, решительно выдохнув, ринулся внутрь.
— Стой!
Я ворвался вслед за ним, чуть не сбив с ног испуганного мальчишку.
— Не спеши поперёд старших.
Пройдя сени, наклонившись, над притолокой, вошёл в горницу. Никишка последовал за мной. На лавке около печи лежала Рина, с маленькой подушечкой под головой.
— Мама, — Никишка кинулся к ней.
Рина открыла глаза, пробуждаясь как от сна. Жива!
— Сынок…
Быстрым шагом я преодолел расстояние к нашей комнате, откинул занавеску и шагнул внутрь. Комната была пуста, на лавке Евы, застеленной пёстрым одеялом, стояла бутылочка с молоком и соской. Павёлка заплакал, я взял бутылочку, подержал в руке, тепло материнского молока она давно утратила.
— Сынок, покушай так…
Павёлка жадно вцепился в соску и зачмокал от счастья. На голову словно надели тугой обруч. Я держал сына и раскачивался, пытаясь унять боль. Павёлка сосал прощальное молоко матери. С сыном на руках вернулся в горницу. Огонёк надежды теплился на самом донышке сознания.
— А Ева? Она же была здесь. Молоко сцедила.
— Она ушла… с ними, — Рина говорила чуть слышно, я наклонился над ней, чтобы разобрать её прерывистое бормотание.
— Они ранили Еву, взяли в плен?
— Нет. Она освободила их. Сама… ушла.
— Ева… что-нибудь… сказала? — я начал задыхаться не хуже Рины на каждом слове.
В глазах женщины застыли отчаяние и тоска.
— Уходить… отсюда. Срочно.
— Срочно? — переспросил я.
— Да.
Может быть Ева, рискуя собой, специально увела адептов и нейтрализовала опасность. Но почему обязательно «уходить»? Нам что-то грозит? Нас и в селе могут найти, не так оно далеко от хутора.
— Идти к людям сказала.
Рина обвела затуманенным взглядом горницу. Я понимал, бросать своё добро ей было невмоготу. Даже полуживая она цеплялась за ситцевые занавески, зеркало с отбитым уголком, немногочисленные тарелки в шкафу, вязаные пёстрые коврики, портрет мужа на стене. Ничего не взять с собой. Всё придётся оставить. Наверное, Рина сто раз пожалела, что связалась с нами.
Головная боль мешала думать. Мы ничего не успеем собрать, да и как всё это тащить. На чём? Рина нетранспортабельна. Я без сил опустился на табуретку, посмотрел на сына. На его личике не было беспокойства. После еды он счастливо улыбался, глядя на меня своими мутными раскосыми глазками. Его взгляд понемногу лечил меня. Боль стала утихать.