— Ларри, надо козу подоить. Молока попьём. Парного.
— Да, уж. Жареные колбаски нам сегодня не светят.
— Ага. Тут такого трактира нету. Это, наверное, в Лужбе ты ел. Там большое село, не то, что наша Заимка. Ещё есть Чёрные камни, но это дальше в долину.
Оставив Павёлку на хозяйской кровати, подоткнув край одеялом, чтобы дитё не свалилось, мы вышли во двор. Бочка с дождевой водой и ковш около неё нашлись под сливом с крыши. Видимо, все местные устраивали себе подобные ёмкости.
Никишка ополоснул ведёрко, вымыл руки, я же обмыл розовое вымя козы, шерсть около которого была аккуратно выстрижена, потом нашёл и принёс деревянную чурочку, чтобы мальчишке было удобно сидеть.
Никишка устроился сбоку от козы, тщательно вытер руки об изнанку своей рубахи.
— Ты её придерживай, если что. Надо её выдоить полностью. В последних струйках самое вкусное, так мамка говорит. Ну и чтобы коза не болела.
Мысленно благословив наше действо, я встал рядом с Никишкой, поглаживая козу и наблюдая за работой мальчишки. Совсем ведь ребёнок, а управлялся бойко.
Каждый сосок Никишка захватывал у основания большим и указательным пальцами и сжимал несколько раз до полного выделения молока, затем выдаивал его из вымени почти всей ладонью. Звонкие струйки били в небольшое ведёрко, образуя на поверхности пенистую шапку. Я непроизвольно вздыхал, уже ощущая на языке это сладкое тёплое питьё.
По окончании дойки Никишка даже помассировал вымя.
— Можно ещё соски смазать жиром, чтобы не было трещин. Но жира нету. Обойдёмся и так. Надо на ночь Павёлке молочка оставить. Утром ещё подою.
Я привязал козу чуть дальше от телеги за какой-то куст, чтобы пощипала траву около него, и пошёл вслед за Никишкой на веранду. Здесь мы взяли кружки и налили молока чуть не до краёв. На веранду вышла Федора, мы предложили и ей.
— Давно не пила козьего. Ох, и жирное оно у вас. Угощайтесь сухарями.
Федора пододвинула к нам тарелку. Никишка и я скромно взяли по сухарю.
— Что с Риной?
— Помогу, чем смогу. Тяжёлая она. Я ей говорила не косить. А она пошла. Точно? — Федора проницательно посмотрела на меня.
— Она на осень запас делала. Я не знал, что косить нельзя.
— Можно, конечно, да не нужно, — Федора вздохнула. — Эх, бабы, бабы. И вроде мужик есть, а всё сами делают. Берегут вас что ли?
На душе сделалось скверно. Сухарь застрял в горле. Беречь меня явно не стоило. Не такой я ценный человек.
— Так ведь ты знахарь, парень. Заговорами лечишь?
Взгляд Федоры сказал о многом. Не простая травница была передо мной. Ох, не простая.
— Не заговорами. Молитвой.
Она хмыкнула, покачала головой.
— Ладно раз так.
— Можно у вас переночевать?
— Мне образок сделашь?
— Вырежу. Где нам можно лечь?
— Только на веранде, милок. Места у меня мало, сам видел.
— Спасибо, мы разместимся.
— Сухари-то ешьте, ешьте. Вижу, что голодные.
Вздыхая и что-то бормоча под нос, Федора ушла. Я уложил мальчишек на кровати, а сам по привычке лёг на полу. После тяжелого дня, когда я должен закрыть глаза и рухнуть в сон, уснуть не получалось. Завозился, захныкал Павёлка. Я тихо поднялся, взял малого на руки, вышел во двор. У сына, видимо, разболелся животик. Козье молоко – не материнское. Когда ещё младенец привыкнет.
Я бродил по двору, качая дитя, думая о Еве. Жаль, что она не полюбила своего ребёнка. Может и хорошо, что ушла. Вдруг в глубине души не желала сыну добра. Такое бывает, я не вчера родился, знаю. Ева не хотела его, но потом смирилась. Правда за её бесстрастным поведением было не понятно, как она относится к младенцу. Один только раз я увидел ужас в её глазах, когда один ушёл с малым на хутор. Позже она вела себя сдержанно и даже сурово, заботясь о сыне. По крайней мере так казалось со стороны.
Только однажды я подслушал колыбельную Евы, которую она пела малому. Жаль, что это случилось один раз. Может Еве просто не хватило времени, чтобы привязаться к сыну? Я задрал голову к небу. В вышине перемигивались звёзды. Ева, Ева. Почему ты ушла? Почему покинула нас?
— Вышли звёзды погулять, светом дивным воссиять. В тишине посмотри, не погаснут до зари…
Глава 21. Алфавит
Федора с каждым днём всё больше выражала недовольство, наше семейство мешало ей вести привычную жизнь. Напряжение нарастало. Рине стало чуть легче, она понемногу вставала, пора было освобождать Федору от нашего присутствия.
Я чувствовал себя щепкой, которое трепали волны в бурном море. При всём том тихо брёл по улице села. Что может дать опору в бушующем хаосе, который я ощущал внутри. Волосы шевелил тёплый ветерок, звуки деревни: лай собак, квохтанье кур, мычание коров, крики петухов, детские голоса, расслабляли истерзанное мыслями сердце.