— Уходим, — сказала Агата.
— Ну, мам, — заканючила Марыська, но мать, нахмурившись, взглянула на неё. — Ларри ведёт нас в «Жареный кабанчик».
— Да-да. Не стоит переживать, — подтвердил я, — там прекрасные сосиски на углях.
Мы покинули чужой двор и вышли на широкую улицу. Лужба была похожа на Чёрные камни и Заячью заимку как старшая сестра двух малолетних братьев. Такие же дома под тёмными крышами, такие же улицы с пыльными цветами в палисадниках, правда Лужба единственная имела каменную водонапорную башню в центре. Я думал, что в большом поселении легче затеряться, но, кажется, сильно ошибся. Лужба пугала безмолвием.
— Даже птички не поют, — прошептала Марыська, испуганно глазея по сторонам.
— Это от жары, — ответила Агата.
Мы двигались не торопясь, прислушиваясь и присматриваясь. Странная тишина давила ощущением, что все вымерли. Только солнечный свет разгонял всё возрастающее напряжение и страх.
— Ай, — взвизгнула Марыська и шарахнулась в сторону.
Мы судорожно оглянулись. На забор взлетел ободранный петух и захлопал крыльями.
— Чтоб тебя.
— Ну, вот, — дрогнувшим голосом сказала Агата, — во дворе, наверное, и курочки есть.
— Постучать? — из голоса Марыськи испуг не исчез.
— Нет. Пойдём дальше.
Агата выразительно посмотрела на меня. Кажется, она знала про мою заначку, и говорить ничего не пришлось.
— Недалеко «Жареный кабанчик». Я уже чувствую запах колбасок.
— У тебя хороший нюх, Ларри.
Если бы. Вместо запаха жареного мяса я чувствовал нарастающую тревогу. Агата неожиданно положила руку на плечо и подмигнула мне.
— Сердце не стучит. Всё нормально.
Агата, который день кормившая двух младенцев, ни разу не посетовала на нехватку еды, дала поддержку, увидев мои предательские мысли.
— Сомнение и страх не лучшие приятели. Как думаешь, Ларри?
— То-то ты в кустах пряталась от людей.
— Разве то люди? Подлые, жадные, никчёмные людишки. Со зверями легче подружиться, чем с ними. Марыська не отставай, — цыкнула на девчонку, — иди рядом. А у тебя, Ларри, есть душа.
Я хмыкнул на слова Агаты. Что во мне есть, так это вторая сущность. Странно, что она не пугает женщину. Если увидит её, симпатии – конец.
Мы дошли до поворота, откуда открывался вид на двухэтажное здание постоялого двора, над которым висела вывеска.
— А вот и он, — я улыбнулся, отгоняя мрачные мысли, — приличное место, сами видите.
Слова успокаивали разум и чувства. Мы остановились, некоторое время приглядываясь к «приличному месту». Агата стала задумчивой и какой-то отрешённой.
— Туда…нельзя, — медленно сказала она.
— Ларри! — истеричный шепот Марыськи заставил меня оглянуться.
26-2
Из ворот соседского дома друг за другом выходили адепты в серых куртках с надвинутыми на лицо капюшонами.
— Посмотри, — в голосе Агаты сквозил ужас, она судорожно стала что-то шептать на незнакомом языке.
Я резко развернулся. На крыльце постоялого двора широко расставив ноги стоял двойник Тавгула. С ним я уже встречался. Наши взгляды скрестились.
— Эй, послушай. Я – Хан-бей – брат Тавгула. Отдай сына моего брата, и я отпущу вас.
— Ты ошибаешься. Это мой сын.
Тавгул у меня на глазах воткнул меч в живот Евы, и сейчас его брат смеет требовать ребёнка, чудом оставшимся в живых.
— Он принадлежит нам. Его имя появилось в нашем родовом свитке. Отдай его!
Я крепче прижал к себе ребёнка.
— Попробуй забери.
Сзади подступали адепты Арма, кольцо вокруг нас сжималось. Хан-бей выпятил вперёд квадратную челюсть.
— Дай Павёлку, — прошептала Агата за спиной. Она поняла прежде меня, что случится. Я передал сына.
Хан-бей тряхнул кистями рук, в его ладони выпрыгнули клинки. Глядя на злобное лицо брата Тавгула и его свиту, ощетинившуюся оружием, в груди заворочалось что-то огромное и грозное. Страха не было… просто предвкушение битвы.
Дюк
Невыразимое преображение совершалось словно не по моей воле, ведь раньше я и не предполагал, что подобное вообще может произойти. Я просто любил Дюка, скучал по нему, всем сердцем стремился к нему в особо тяжкие моменты. И когда он вдруг появлялся во мне, я позволял ему беспрепятственно взять власть над моим телом, одеться в броню, стать мощнее, быстрее, хитрее, проворнее.
Узкие тёмные глаза на широком лице Хан-бея угрожающе прищурились. Мы стояли на открытом пространстве, я сканировал сферу вокруг себя. Надо защитить женщин, трудно будет их прикрывать.