затащи меня во дворец.
Первым стремлением Цаго было унести Ваче к себе до¬
мой, то есть в тот глухой подвал чужого дома, где она пря¬
талась. Но до ее убежища было далеко. По улице на ко¬
нях рыскали мародерствующие победители. Ей и одной
было бы опасно пробираться к дому, тем более с раненым
воином на плечах. Все же она попробовала взвалить Ваче
себе на плечи, но упала под тяжестью большого обмяк¬
шего тела. Опустив Ваче на землю, она волоком потащила
его вверх по лестнице, кое-как добралась до внутренних
покоев дворца к уложила раненого.
—
Подожди,— прошептала она,— сейчас найду ребен¬
ка и вернусь.
Но Ваче не слышал ее шепота, он ничего не слышал,
вокруг него была тихая глубокая ночь. Цаго выбежала из
дворца.
Очнувшись, Ваче почувствовал, что немного окреп. Он
не знал, сколько времени продолжалось беспамятство, и
не мог припомнить, где он теперь и как сюда попал. Огля¬
девшись, увидел, что находится в новом дворце царицы
Русудан, как раз в той палате, которую еще так недавно,
531
с таким воодушевлением он расписывал. Перед ним под¬
нималась стена, на которой он изобразил царицу Русудап,
едущую па коронацию в сопровождении блестящей свиты.
Эта степа осталась незаконченной, не было написано лицо
девушки, стоящей около осла: ее тело, руки, вся фигура —
все уже было, не хватало лица, лицо обозначалось не¬
сколькими условными штрихами.
Рушился мир, горел Тбилиси. Неизвестно, заживет ли
рана у Ваче, или он умрет от нее. А если и вылечится от
этой раны, выживет, разве не зарубит его первый же
встречный конник? Да и эти палаты, наверное, не устоят.
Все пожрет ненасытный огонь. Ему все равно, что пожи¬
рать, простые бревна или творения прославленных зодчих
и живописцев.
Кому сейчас дело до того, что осталось ненаписанным
лицо девушки, стоящей возле осла! Во всей Грузии и во
всем мире никому нет до этого никакого дела, кроме ху¬
дожника, который это лицо не дописал. Стремление к за¬
конченности, стремление к совершенству, которое живет
в каждом настоящем художнике, дрогнуло и в сознании
Ваче. Не заметив как, почти механически, он взял кисть
из валявшихся около стены, окунул ее в краску, тронул
кистью там, где должна быть бровь. Мазок ложился к маз¬
ку, постепенно жар работы, жар творчества овладел жи¬
вописцем, и он, не помня себя, не помня, что теперь проис¬
ходит вокруг, начал писать, как будто ничего не случи¬
лось в мире и сейчас войдет его друг Гочи Мухасдзе, и ста¬
нет сзади, и, помолчав, произнесет слова одобрения и во¬
сторга.
Десница мастера вселяла жизнь в лицо девушки, сто¬
ящей возле осла. Долго жило это лицо в сердце художника,
а теперь чудесным образом переселилось из сердца на сте¬
ну, ожило само и оживило все остальное, написанное иа
стене.
Немного раскосые глаза, смелый и резкий разлет бро¬
вей. Глаза становились все живее, все ласковее, румянец
проступал сквозь смуглую кожу щек, весь мир исчез для
Ваче, осталось только это лицо, и вот оно воскресает па
стене, в споре со смертью, царящей вокруг него.
Помимо своего сознания, Ваче спешил. Он чувствовал,
что силы его могут иссякнуть в любое мгновение, а карти¬
ну хотелось дописать. Живописец писал, а смерть стояла
над ним, у него за плечами, замахнувшись своей косой.
532
Но всей силой страсти, всей жаждой красоты жизни ху¬
дожник презирал ее, стоящую за плечами и ожидающую,
быть может, последнего, заключительного мазка.
Вот и последний мазок. Живая Цаго, точно такая, ка¬
кой она стояла тогда, прислонившись к стене мастерской,
точно такая, какой ее всю любил Ваче, Цаго живая, весе¬
лая, лукавая, глядела со стены на своего создателя, на
своего творца, и Ваче сам удивлялся ей, такой живой и та¬
кой красивой. Он шагнул к ней навстречу, кисть выпала
из рук, боль от плеча пронзила все тело, и снова нахлыну¬
ла темнота.
На этот раз Ваче пришел в себя от каких-то диких, не¬
человеческих воплей. Прислушавшись, он разобрал, что
где-то очень близко плачут женщины и дети. Кое-как при¬
поднявшись, он дотащился до окна.
На берегу Куры перед узким мосточком волновалась
большая толпа. Не весь ли Тбилиси согнали сюда — и жен¬
щин с детьми, и стариков, и подростков, и мужчин? Со¬
бравшимся приказывали по одному пройти по мостику, по
которому нельзя было пройти иначе, как наступив на все-
грузинскую святыню — икону божьей матери из Сион¬
ского храма.
Кое-кто осмеливался и робкими шагами переходил че¬
рез роковую черту и оказывался на другом берегу. Но в
большинстве люди не хотели идти, упирались, пятились
назад. Подталкивание и плети пе могли их продвинуть
вперед. Каждого, кто не решался наступить на христиан¬
скую святыню и перейти на другой берег, тут же рубили
саблями и сбрасывали в Куру.
Высоко на куполе Сионского храма был установлен
трон. На троне восседал победоносный султан Джелал-эд-
Дин. Это он творил суд над несчастными побежденными
тбилисцами. Или отрекись от своей веры, или смерть —
таков был его короткий беспощадный приговор.
От ужасных воплей и криков у Ваче снова закружилась
голова. Он закрыл глаза и заткнул уши, но картина казн и
все равно стояла перед глазами, и даже еще явственнее,
чем если б глаза были открыты.
Ваче открыл глаза и зачем-то смерил расстояние от
окна до купола Сиони и до султана, восседающего на нем.
До купола было недалеко. Хорошо обученный и сильиый
воин мог бы достать до него смертоносной стрелой. Но
где достать стрелу и где взять силу? Раненый оглядел зал
533
и не увидел ничего, кроме
кистей и красок, разбросан¬
ных там и сям. Но он вспом¬
нил, что на месте, где он
упал, должны были остаться
его лук и колчан, потому что
они были у Ваче до того, как
ои потерял сознание, до того,
как Цаго затащила его в эти
палаты.
И точно — колчан и лук.
И одна-единственная стрела
в колчане. Одна, не израсходо¬
ванная на врагов стрела, она
может сразить самого глав¬
ного врага, и, значит, она од¬
на сейчас стоит всей страны
и всего грузинского войска.
Надо было теперь доползти до
лестницы, а потом сно¬
ва подняться наверх и добраться до окна. А добравшись
до окна, нужно было собраться с силами и метнуть эту
единственную стрелу, и докинуть, и попасть в цель. Хватит
ли на все это сил у истекшего кровью Ваче? Должно хва¬
тить.
Каждое движение приносило нестерпимую боль, от
каждого движения темнело в глазах. Шаря рукой по сте¬
не, Ваче кое-как спустился вниз на лестницу. Но это было
легко по сравнению с карабканием обратно наверх. Липкая
испарина выступила на лице и по всему телу, в горле пе¬
ресохло, как будто он много дней не пил.
Должно быть, прошло немало времени, пока Ваче хо¬
дил за луком. Народ на берегу поредел, хотя по другую
сторону моста прибавилось немного. Султану, должно
быть, надоело это ужасное зрелище, или он уже насытился
кровью — трон был пуст. Восседавший на троне спокойно
спускался с купола Сионского храма на землю. Святыня
попрана, народ унижен, чего же ему еще?
Ваче сделалось досадно, что он упустил такую хорошую
возможность. Но все равно надо успеть собраться с сила¬
ми, пока султан не скрылся из глаз. Скорее, скорее опе¬
реться спиной о косяк окна, напрячься, собрать все остат¬
ки сил, все, что можно. Одна-единственная стрела. Вот