Только одного не дано им делать — возвращаться назад.
За рекой была видна часть разрушенного Тбилиси.
Кое-где еще дымились дотлевающие пожары, а те дома,
что давно сгорели, стояли теперь без крыш, без окон, опа¬
ленные и немые. С церквей повсюду были сорваны кресты
и купола. При виде этих ужасных скелетов (а если разо¬
браться, то весь Тбилиси теперь один обглоданный урод¬
ливый скелет) Ваче почувствовал дрожь и проклял сул¬
тана за то, что тот не добил его тогда, в первый же день
и час, или что не сразу привел в исполнение свой приго¬
вор. По крайней мере, Ваче не успел бы увидеть надруга¬
тельства над родным городом, и Тбилиси остался бы в его
воображении по-прежнему величавым и прекрасным.
Лучше всего был виден Ваче дворец Русудан. На высо¬
кой скале он словно взлетел к облакам, да так и застыл в
этом стремительном и легком порыве. Ии пожары, ни раз¬
рушения не тронули царского дворца. Он один возвышал¬
ся среди голых и черных стен, среди мрачной картины
всеобщего разрушения и оттого казался еще чудеснее и
сказочнее.
18 Гр. Абашидзе
545
Да, думал Ваче, какое прекрасное творение подарил
родному городу и родной стране Гочи Мухасдзе. Если
и захочешь придраться к какой-нибудь детали, не найдешь
изъяна в этом дворце. Вон окно, через которое падает те¬
перь свет на картину. Этой картины тоже он больше не
увидит никогда.
Узкое окно, на которое теперь смотрел Ваче, вдруг рас¬
пахнулось, и из окна вылетел, казалось, ангел, полуобна¬
женный, с развевающимися длинными волосами. Ангел не
взмахнул крыльями, он опустился вниз на воды Куры и
сразу же скрылся из глаз, словно растворился в воздухе.
Из окна высунулся мужчина, но тотчас отшатнулся и то¬
ропливо исчез, захлопнув окно.
Цаго чувствовала себя самой несчастной на свете. Дей¬
ствительно, два ее брата, Павлиа и Мамука, остались в ра¬
зоренном Тбилиси при смерти. Муж в плену, и неизвест¬
но, что с ним. Единственный сын тоже в Тбилиси, без
присмотра, среди кровожадных беспощадных врагов. А са¬
му ее везут в Тавриз, в гарем разорителя Грузии, винов¬
ника всех бед и несчастий грузинского народа.
С первой минуты плена Цаго стала думать о самоубий¬
стве, но люди, приставленные к ней, были догадливы и
зорки. К тому же они боялись гнева Джелал-эд-Дина, а
это удесятеряло их бдительность. Единственное, что мог¬
ла Цаго и в чем ей не могли помешать,— морить себя го¬
лодом. Она некоторое время не принимала еды, не пила,
но мужества у ней не хватило, и постепенно она стала
есть и пить.
В самой непроглядной тьме тоски и горя всегда оты¬
щется огонек надежды. Может быть, Турман все-таки жив,
надеялась Цаго. Может быть, Павлиа сумел спря¬
таться где-нибудь и теперь в безопасности, может быть,
не погибнет и другой брат, златокузнец Мамука, может
быть, найдутся добрые люди, христиане, которые приютят
ее мальчика, и он уцелеет в этом пекле, в этом мире, пре¬
вратившемся в ужасный хаос. И только в одном не брез¬
жило никакой надежды, это одно касалось ее самой. Она
понимала, почему ее с таким почетом п так бережно ве¬
зут в Иран. Ее лелеют для того, чтобы сделать налож¬
ницей султана. Скоро будет конец пути, и Цаго введут в
гарем, где уже томятся, как в тюрьме, десятки ее пред¬
546
шественниц, и даже хуже, чем в тюрьме, потому что в
тюрьме не нужно делить ночного ложа с ненавистным че¬
ловеком помимо своего желания и вопреки понятиям о
чести. Пройдет несколько дней, и Цаго будет обесчещена,
и нет никаких надежд, что этого не случится.
Мысль о возможных прикосновениях султана привела
ее в брезгливое содрогание. Можно что угодно вытерпеть
ради минутного свидания с мужем, или сыном, или своими
братьями, но этого вытерпеть нельзя. Лучше лишить себя
всякой надежды и самой погасить тот слабый и робкий
огонек, который лукаво светит во тьме: «Я найду способ
убить себя, если дело дойдет до объятий этого проклятого
хорезмийца». Утвердившись в этой мысли, Цаго несколько
успокоилась. Никто не знал, какие мысли теснятся в голо¬
ве красивейшей женщины Грузии, которую, словно цари¬
цу, в сопровождении блестящей свиты и надежной охраны
увозили все дальше и дальше на юг.
Выглядывая из паланкина, Цаго с грустью озирала
скользящим взглядом остающиеся на севере горы и рас¬
кинувшиеся вокруг и впереди бескрайние плоские степи.
Изредка встречались сады, изредка попадались реки.
Цаго думала о том, что, вероятно, и Турмана везли по
этой же самой дороге и что все, что видит сейчас опа, ви¬
дел и он и думал о ней, о Цаго, как она сейчас думает о
нем.
Цаго никогда не ездила дальше Ахалдабы и Тбилиси,
Тори и Ахалцихе. Она не думала, что мир столь велик,
что можно ехать и ехать и не видеть конца пути, а белому
свету — края. Цаго не помнила, сколько раз загорались
прохладные голубые звезды и сколько раз поднималось в
небо раскаленное жестокое солнце. С каждым днем пути
становилось все жарче и жарче. Стало трудно дышать,
вместо живительного ветерка, который прилетает в Гру¬
зии с отдаленных гор, из пустыни веяло горячим возду¬
хом, точно поблизости лежали раскаленные угли и от них-
то и тянуло нестерпимым иссушающим жаром. Белые об¬
лака Грузии давно уж скрылись из глаз.
Пленники, следовавшие под охраной вместе с Цаго,
чувствовали себя все хуже. Они стонали, падали на ходу,
иногда раздавались причитания, вопли, плач.
Однажды остановились на привал у широкой быстрой
реки. На берегу росли широколиственные деревья, была
тень, прохлада, и пленники немного вздохнули. Не только
18*
547
пленникам, но и сопровождавшим хорезмийцам была при¬
ятна прохлада. Они провели в тени остаток дня и здесь
же решили ночевать. Ничто не беспокоило караван в те¬
чение многих дней пути, и охрана расслабилась, чувство
опасности притупилось или даже исчезло вовсе. Сложив
оружие в кучу, воины с вечера завалились спать, надеясь
к утру хорошенько выспаться.
Цаго тоже едва донесла голову до подушки. Во сне она
слышала как будто бы родные грузинские голоса. Она ра¬
достно встрепенулась во сне и открыла глаза. Вокруг все
спали. На разные голоса переливался храп часовых. Цаго
лежала и чутко вслушивалась в темноту и тишину ночи.
Ей чудились какие-то шорохи, шаги, едва различимый ше¬
пот.
Внезапно тишина оборвалась. Послышался неясный
нарастающий грохот, факелы загорелись в темноте, за¬
мелькали, забесновались, и наконец все прояснилось в
конский топот, в бряцание оружия, боевые крики грузин:
—
Ваша, бей, руби! Ваша!
Хорезмийцы не успели опомниться ото сна, как все
попадали под саблями ночных налетчиков. В один миг вся
военная добыча, которую везли хорезмийцы, и все плен¬
ники достались ночному отряду грузин.
—
Живые, спасайтесь, кто как может! — крикнул
пленникам один из грузин, и голос его показался Цаго
удивительно знакомым. Она высунулась из своих почет¬
ных носилок и в красных отблесках факела увидела воина
на коне с поднятой кверху саблей. Тотчас она узнала Го¬
чи Мухасдзе.
—
Гочи, Гочи! — закричала она и тут же забилась в
припадке рыданий. Все, что накопилось в душе за эти
дни, прорвалось наружу. Мухасдзе поворотил коня, в два
прыжка оказался около паланкина.
—
Цаго, несчастная, как ты сюда попала? — Гочи пе¬
регнулся с коня и вытащил Цаго из носилок, посадил ее
сзади себя на лошадиный круп. Цаго судорожно обвила