– Я несколько встревожен тем обстоятельством, что ты можешь в любой момент просто собрать чемоданы и уехать, даже не поставив меня в известность.
– Разве я могу так поступить? Просто я решила это совсем недавно, сегодня вечером, когда принимала ванну.
– Понятно. Но откуда такая странная идея? Мне казалось, что твой единственный интерес к Турции состоит в том, чтобы поскорее продать свою собственность там. А для этого ехать туда незачем. Судя по твоим последним переговорам, продажа – дело решенное. Разве я ошибаюсь?
– Нет.
– Тогда в чем же дело? Или ты передумала продавать?
– Нет, не передумала.
– Тогда почему бы тебе не подписать все необходимые бумаги здесь и не остаться, чтобы провести время со мной? Почему ты решила ехать в Турцию?
– Прежде всего по некоторым причинам я не хочу торопиться с продажей. Я сделаю это тогда, когда сочту нужным. Несколько дней ничего не изменят. И потом, я собираюсь в Турцию не по делам, а из-за тебя. Я хочу побывать в этой легендарной стране, посетить город, который ты так любишь. Хочу прикоснуться к твоим корням и, может быть, увидеть и понять то, что сделало тебя таким, каков ты есть. Я никогда не встречала мужчин, похожих на тебя, и вряд ли встречу в будущем. Через неделю я вернусь домой, и мы оба знаем, что наши отношения закончатся. Так что я решила побывать на романтическом, загадочном Востоке прежде, чем это произойдет. Мне бы очень хотелось оказаться там вместе с тобой, чтобы понять тебя лучше, чем это возможно здесь. Кстати, коль скоро я окажусь в Турции, то не грех было бы взглянуть на то, чем я владею. Хотя, сказать по правде, еду я туда не только для этого.
За пять дней, которые они провели вместе, им впервые пришлось пережить такое откровенное столкновение чувств. И речь не о тех чувствах, которыми делятся любовники в постели. Рашид оказался в затруднительном положении. Он вдруг понял, что еще очень далек от полного подчинения этой женщины своей воле. Она была крепким орешком, и Рашид проникся к ней уважением.
Однако чего бы он точно не хотел, это чтобы она ехала в Турцию, по крайней мере до того, как подпишет документы о продаже имущества. Ему не пойдет на пользу, если она узнает, что он имеет некое сомнительное отношение к ее наследству. Он понимал, что не сумеет отговорить ее от поездки, не вызвав подозрений. Оставалось одно: ехать с ней и сделать ее своей гостьей, чтобы максимально контролировать ее передвижения по стране. И еще – ему не хотелось прерывать с ней отношения. Он верил, что ничто не помешает ему осуществить свой план.
Рашид поднялся и, обойдя кресло Миреллы, встал у нее за спиной. Он положил ей руки на плечи и, склонившись, поцеловал в шею.
– Меня глубоко тронули твои чувства. Конечно, я поеду с тобой. Я сам покажу тебе мой Стамбул. Пожалуйста, предоставь все мне, – прошептал он ей на ухо и, просунув палец под ожерелье, слегка натянул его.
Он почувствовал, как она задрожала. Это доставило ему удовольствие и еще раз убедило в том, что она находится в его полной сексуальной власти. Но эта женщина не была легкой добычей, она играла с ним на равных: в ней, как и в нем самом, торжествовал дух авантюризма.
Его руки скользнули ниже, и Мирелла вспыхнула от смущения – его ласки, сколь бы невинными они ни казались, были выставлены на обозрение всего театра. Публичная демонстрация чувств возбуждала ее все сильнее, и ее сердце радостно затрепетало.
Наконец поднялся занавес. Паваротти, исполнив арию Фауста, в которой тот молит об избавлении от Мефистофеля и от всех искушений, испустил дух. Мефистофель метался по сцене в ярости, потому что проиграл пари с Богом и не смог заполучить бессмертную душу Фауста. Бездыханное тело Фауста было осыпано розами, а поверженный Мефистофель скрылся в глубине сцены, за декорациями – впрочем, ненадолго.
Тяжелый бархатный занавес опустился, и зрители встали, чтобы наградить актеров бурными овациями. Те вышли на поклон, и вскоре авансцена у их ног была усыпана цветами. Их вызывали семнадцать раз, после чего Паваротти вышел на поклон один.
У Миреллы на ресницах дрожали слезы восторга, и это были не единственные слезы, пролитые в тот вечер в театре.
– Рашид, это было божественно! – воскликнула она, оборачиваясь к нему. – Мы должны были тоже принести цветы. Как же мы не догадались!
– А вот и цветы, – улыбнулся он, вынимая из вазы орхидеи. Перевязав их ленточкой от коробки с шоколадом, он протянул их Мирелле. – Иди сюда, ближе к краю. Я думаю, это для Паваротти?
Она кивнула в знак одобрения. Рашид больше всего любил ее именно такой: с сияющими от возбуждения глазами, когда она полностью отдавалась во власть своих чувств.
– Когда я привлеку его внимание, кидай. Целься в грудь, тогда он их поймает. Готова?
Она снова кивнула. Рашид подумал, что Паваротти и сам заметил бы Миреллу, которая сверкала, как настоящий бриллиант, среди красавиц, собравшихся в этот вечер в опере.
– Лучано, маэстро, это я, Рашид! – закричал он по-итальянски. – Спасибо, Лучано!
Тенор повернул голову на крик и улыбнулся Рашиду как старому знакомому. Мирелла бросила букет, и Паваротти поймал его. Он поклонился ей, прижав цветы к груди, а потом скрылся за занавесом.
– Ты никогда не перестанешь удивлять меня, Рашид, – проговорила Мирелла, когда они выходили из ложи. – Я понятия не имела, что ты можешь быть знаком с Паваротти. Мне казалось, ты не любитель оперного искусства.
– Так и есть. Но я знаком с Лучано. Мы встречались с ним на вечеринках. Он мне понравился, и голос у него красивый. Вообще-то я люблю хорошую музыку. Только в оперу ходить не люблю.
Он обнял ее за талию и привлек к себе. Весь вечер она одурманивала его своими обнаженными плечами, туго обтянутыми тонким шелком бедрами и высоко приподнятым лифом, отчего ее грудь казалась больше. Он не мог дольше выносить такой муки: она была слишком близко, слишком соблазнительна – и абсолютно недоступна. Положив руку ей на живот, он прижал ее к себе спиной и шагнул вместе с ней за портьеру. Когда он стал покрывать ее плечи поцелуями, она почувствовала его напряженный пенис своими ягодицами.
– Завтра ночью в Стамбуле я устрою для тебя такой спектакль, о каком ты и не мечтала. Ты увидишь то, что никогда прежде не видела, сможешь делать такие вещи, какие не снились тебе в самых фантастических снах, испытаешь соблазны, перед которыми не устоял бы даже Фауст.
Он приподнял ее волосы на затылке и сначала поцеловал, а затем осторожно укусил в шею, отчего по спине у Миреллы побежали мурашки.
– Прижми меня к себе покрепче, – прошептала она.
Он исполнил ее желание и возбудился еще сильнее. Столь полный телесный контакт произвел на Миреллу магическое действие, и она стиснула зубами его руку, чтобы не закричать в момент оргазма. Его рассказ о турецких соблазнах и опасное соседство огромного количества людей оказали на нее такое же сильное воздействие, как самые изысканные ласки наедине. У нее подгибались ноги, и, чтобы выиграть время и прийти в себя, она прошептала срывающимся голосом:
– Ты уже решил, кто ты – Фауст или Мефистофель?
Он задумчиво посмотрел на нее, и по его глазам она поняла, что его желание не уменьшилось. Его гипнотический, сексуальный взгляд приковывал ее внимание, подавлял ее волю.
– Я – Фауст, который желал и наслаждался, и снова желал, но никогда не произнес: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно», – ответил он ей цитатой из либретто. – Как там пел Лучано? «Я прикоснулся ко всем земным тайнам, к реальному и вечному, познал любовь девы и богини… Но Реальное оказалось скучным, а Идеал лишь сном». Кто знает, Мирелла! Может быть, я, как Фауст, мечтаю стать королем страны, не знающей раздоров, и посвятить свою жизнь плодовитому народу. Возможно, я кое-что перепутал, и слова эти неточны, но идея верна. Да, я – Фауст, но Фауст, который предпочитает играть роль Мефистофеля.
Рашид снова поразил ее, на этот раз способностью проникновения в суть жизненных противоречий. Ей нечего было ему ответить. Он нежно поцеловал ее в губы и открыл дверь ложи. Выходя из полумрака на свет, он шепнул ей на ухо: