Запивая каждую мысль глотком обжигающего кофе, Джон чувствовал, что почти физическая боль от колючей проволоки обиды, сжимавшей его сердце, начинает постепенно ослабевать, уступая место тупой тяжести еще не развеявшихся сомнений. Я поговорю с Рут, решил Джон. После этого разговора все должно будет окончательно проясниться. Откладывать беседу не стану, завтра же поеду в школу пораньше и переговорю с дочкой, а сегодня позвоню ей, чтобы она никуда не уходила.
Джон почувствовал, как от принятого решения ему стало намного легче.
Родители с порога засыпали Джона вопросами:
— Ты видел Рут? Вы поговорили? Что она сказала?
Джон пожал плечами.
— Я видел ее, но не поговорил.
— Но почему? — удивился Стив.
— Там была Кэролайн.
— Что? — Анна даже присела на диван, так ошеломила ее новость.
— Кэролайн у Рут? — переспросил Стив.
— Именно, у моей дочери. Причем она навещала ее все это время. Возит Рут на стрельбище, учит обращаться с оружием.
— Представляю, как нашей девочке это нравится, — улыбнулась Анна.
— Судя по всему, она очень довольна, — подтвердил Джон, вспоминая счастливую мордашку Рут, гордо несущей перед собой первую мишень. — Кажется, у нее очень неплохо получается.
— У Кэролайн? — Анна посмотрела на сына в упор.
— Что ты имеешь в виду, мама?
— Ты хочешь сказать, что у Кэролайн неплохо получается дружить с Рут?
— Пожалуй, и это тоже, — кивнул Джон. — Завтра я непременно поеду в школу и поговорю наконец с Рут. Она так спокойна, так радостно общается с этой женщиной, что я просто ничего не понимаю.
— Дурачок! — Анна поднялась с дивана и, подойдя к сыну, потрепала его по волосам. — Я же говорила тебе, она любит вас, очень любит. Наверное, и у нее в душе полное смятение, она тоже ничего не понимает. Но мы, женщины, привыкли доверять сердцу больше, чем разуму, вот Кэролайн и живет так, как подсказывает ей сердце. Знаешь, сынок, ты привез хорошие новости. — Анна отправилась на кухню. — Приготовлю что-нибудь вкусненькое на ужин.
Когда она вышла, Джон взглянул на отца.
— А ты что скажешь?
Стив вздохнул и задумался.
— Послушай, помнишь, ты рассказывал мне, как познакомился с Хелен? Можешь считать своего старого папашу глупцом, если она тогда не обманула тебя на первом же свидании.
— Но, папа, — запротестовал Джон, — это же была просто шутка! Потом она поспорила… — Джон осекся.
— Вот-вот. Она поспорила, и поспорила на твое внимание, так? Ты же не обиделся тогда, верно? Как вы смеялись, вспоминая ту дурацкую историю.
— Но это совсем другое, отец. Хелен не искала выгоды, она не хотела меня уязвить или обидеть.
— Подумай хорошенько, так ли это. Вряд ли она особо задумывалась о твоих чувствах, затевая свою игру. А выгода? Разве мой сын в мужьях — это невыгодно? Ты меня обижаешь! — Стив заулыбался.
— Но Хелен любила меня, — возразил Джон.
— Похоже, что и Кэролайн любит. Все-таки подумай, сынок. Ведь и ты не можешь забыть ее. И простить тоже не можешь.
— Да, все так, — кивнул Джон.
Стив похлопал сына по плечу.
— Выслушай меня, не перебивая, сынок. Я хочу рассказать тебе одну вещь. Там, откуда я родом и где жили твои бабушка и дед, народ любит пересказывать всякие старинные предания. Твоя бабушка, когда я был маленьким, рассказывала мне много сказок. Конечно, кое-какие я подзабыл, но некоторые помню. Вот, например, про двух братьев.
Жили в одной деревне два брата, оба ладные такие молодцы, работали споро, веселиться умели от души и любили друг друга по-родственному. Во всех спорах вместе выступали, в один голос. Только вот однажды словно черная кошка между ними пробежала. Никто в деревне не мог сказать, что же такое произошло, но братья даже разговаривать друг с другом перестали. Кто-то сплетничал, что они влюбились в одну девушку, да не смогли решить, кому с ней быть, а кто-то шептался, что отцовское наследство не поделили. Что было да как, никто так и не узнал. Старший брат остался жить в родной деревне, а младший уехал в соседний город, стал на сапожника учиться. Выучился, значит, младший, лавку свою сапожную открыл, женился, и вроде все у него в жизни ладилось.
А вот со старшим все по-другому было. Как остался он один в отцовском доме, так начал хворать. То руки у него заболят — работать не может, то спина — с постели не встать. Нищать он начал, а дом его день ото дня становился все более ветхим. Жалели старшего брата в деревне, знахарей звали, даже доктора из города привозили. Да только все одно и то же твердили. Не тело болеет у несчастного, а душа, а душу ничем не излечишь, кроме как другой душой.