— Можно и чего-нибудь покрепче, — подмигнула племяннику Анна, беря Сильвию за руку и увлекая ее на лоджию.
И вновь Сильвия невольно ахнула от восхищения. Стены просторной лоджии, напоминавшей скорее террасу, были увиты какими-то диковинными растениями. Посредине стоял круглый изящный стол, вокруг которого расположились стулья, выдержанные в том же, как видно любимом Оскаром, стиле.
Но еще больше Сильвию восхитила дивная панорама, открывавшаяся взору с высоты восемнадцатого этажа. Отсюда виден был залив, по которому плавно скользили ярко освещенные суда. Среди них выделялась большая яхта, сверкавшая разноцветными огнями, которые отражались в темной как деготь воде.
— Дамы, прошу вас к столу, — послышался мягкий баритон Оскара, появившегося на пороге. В руках он держал большой поднос, уставленный едой. Здесь была и холодная телятина, и свежие помидоры, и плоды манго. — Не обессудьте за скромный ужин, — улыбнулся он. — Придется довольствоваться тем, что нашлось в холодильнике. Я ведь не знал, что сегодня у нас будут гости. Иначе сам приготовил бы что-то необычное.
— Знаете, Сильвия, мальчик живет один и поэтому научился великолепно готовить, — пояснила Анна. — В день моего приезда он угостил меня совершенно божественным суфле из авокадо.
Оскар вновь удалился и вскоре вернулся с бутылкой красного вина и фужерами.
Вино оказалось великолепным, оно слегка ударило Сильвии в голову и в то же время придало ей некоторой смелости. Лоджия была ярко освещена, и теперь она могла беспрепятственно и прямо смотреть в небесно-голубые глаза Оскара. Благо рядом была Анна, которая заполняла своей беспечной болтовней все паузы. Глаза же Оскара и Сильвии вели между собой безмолвный диалог. Ей казалось, что чем дольше она погружается в бездонную глубину его глаз, тем сильнее бьется ее сердце, которое совсем еще недавно она считала умершим для сильных чувств.
— Сильвия, ты совсем ничего не ешь, — вдруг сказал Оскар, кладя на ее тарелку кусок мяса и разрезанный пополам помидор. — Если ты будешь продолжать в том же духе, тебя просто унесет ветром, когда мы отправимся на пляж.
Только тут Сильвия почувствовала, насколько сильно проголодалась, и принялась орудовать ножом и вилкой, весело отправляя в рот один кусок за другим.
— Вы не поверите, но я никогда не ела так много, как здесь, в Австралии, — прокомментировала она, разделываясь с сочным помидором, который показался ей необыкновенно сладким. — Я ведь должна следить за каждой лишней калорией, иначе просто не смогу танцевать.
— Судя по тому как ты отплясывала сегодня на танцполе, полнота тебе не грозит, — засмеялся Оскар. — От такого огня все калории сгорят в момент.
— Габи тоже прекрасно танцевала, — вдруг, вмиг погрустнев, молвила Анна. — Да-да, мать Оскара тоже в свое время училась в школе танцев, а потом обучалась актерскому мастерству. Она была прекрасной актрисой, но ее приглашали только на роли второго плана. Я не могла понять причины. Ведь внешне она была так похожа на Марлен Дитрих. Те же скулы, огромные глаза, тяжелые веки. И вот наконец ей предложили настоящую роль, и бедняжка готовилась отправиться на съемки в Париж…
Сильвия отложила вилку и посмотрела в лицо Оскару. Ей вдруг показалось, что его глаза утратили цвет, став более темными и непередаваемо грустными. Словно теперь кто-то незримый присыпал их серым пеплом, сквозь который уже не могут проскользнуть озорные искорки…
Анна же, погруженная исключительно в свои грустные воспоминания, продолжала:
— На эту роль претендовала еще одна актриса, которая всегда конкурировала с моей сестрой. Она была вне себя от ярости и всем говорила, что Габи дали роль за то, что она стала любовницей режиссера. Это была гнусная ложь, но моя сестричка все равно была на седьмом небе от счастья. Накануне того рокового дня Марго — так звали соперницу Габи — неожиданно пришла к нам в дом и сказала, что хочет помириться с ней. Хотя, если уж на то пошло, Габи никогда с ней и не ссорилась, она была очень добрым и хорошим человеком. Коварная интриганка изобразила искреннюю радость и сказала, будто поняла, что новая роль словно создана для моей сестры. На прощание они обнялись, и Габи сказала, что совсем не держит на Марго зла за те нелепые вещи, которые та о ней говорила. А наутро мы с Оскаром попрощались с Габи. Она села в наш старый черный «форд», который обычно стоял во дворе дома. Никогда не забуду этот проклятый драндулет, в который моя сестричка села после того, как поцеловала меня и своего мальчика. Словом, словом… — Анна громко всхлипнула и поднесла к глазам кружевной платок, извлеченный из кармана пеньюара.