— Что это? — спрашиваю тихо, едва слышно. Голос походит на шелест листвы в едва ветреную погоду.
Мать не отвечает. Глаза только отводит. Ладошку мою осторожно берёт и мазью от ожогов покрывает.
— Что это такое? — громче и требовательнее спрашиваю я, захлопывая папку и отпихивая её на середину стола, как ядовитую гадюку. Снова молчание. Снова избегает моего взгляда. — Хватит играть заботливую мамочку, тебе это совсем не идёт, — я выдёргиваю ладонь из её руки, не обратив внимания на боль, прострелившую до самого локтя, и резко поднимаюсь из-за стола, из-за чего стул падает на пол. — Что за игру ты затеяла, мама? Я слишком хорошо тебя знаю! Лучше, чем ты думаешь. К чему весь этот спектакль? — машу рукой. — К чему ты принесла это? — снова папку хватаю и на пол швыряю. — Ты же говорила, что это уродство! Что это уродство только время отнимает. Зачем тогда ты это уродство сохранила и подписала? Это ты решила меня разжалобить сейчас? Показать, какая ты чудесная и заботливая мать? Показать, как ты заботишься обо мне? — дышу тяжело и буравлю взглядом женщину, в глазах которой вижу знакомую ярость.
Её глаза сейчас походят на две льдинки. Я знаю, что сейчас она меня ударит. Вижу это по напряжённым скулам, по трепещущим крыльям носа, по губам, которые превратились в тонкую полоску. Замечаю, что кулаки женщины сжимаются. По привычке голову в плечи вжимаю и готовлюсь руками прикрываться от града ударов, но мать со свистом выпускает воздух сквозь зубы и к окну отходит. Руками обхватывает себя за плечи и снова непроницаемую маску на лицо надевает.
— Я просто хочу для тебя лучшей жизни, Ляля, — ярость в голосе выдаёт состояние матери с головой. — Ты понятия не имеешь, что такое жить в нищете, без денег и без еды. Побираться, как последней шавке и ждать, когда сможешь сбежать из комнаты, где воняет дерьмом и ссаками собственной матери, — я отшатываюсь невольно, когда женщина ближе ко мне подаётся. Она сжимает кулаки с такой силой, что костяшки пальцев становятся белыми. А во взгляде я вижу искру безумия и ненависти. — Рыться в мусорке и есть просроченную и самую дешёвую еду. Ты всего этого не знаешь, Ляля, благодаря мне.
— При чём здесь это? Я тебя спросила про папку с моими работами, которые уже давно должны были быть сожжены, но каким-то чудом оказались здесь, — перебиваю, не обращая внимания на то, что мать вновь перешла к обвинениям. Это такая тактика — сначала отлупить до синяков и ссадин, потом сделать виноватое лицо, приготовить моё любимое блюдо или подарить подарок, начать разговор с извинений и обещаний, что бить больше не станет и закончить тем, что я неблагодарная ночь. И я прекрасно знаю, что сейчас будет то же самое. Она обо мне заботится. Делает всё ради меня. Она не тиран. Она просто строгая и заботливая мать.
— При том, что ты винишь меня в том, что я заставляю тебя учиться, — пропустив мою реплику мимо ушей, продолжает яростно доказывать мне родительница. — Разве можно винить меня в том, что я повидала больше тебя? Или в том, что я просто хочу знать, что моя дочь получила высшее образование?
— Я тебе об Иване, а ты мне о болване, — закатываю глаза, понимая, что мать твёрдо намерена убедить меня в том, что вчера Ляля была неправа. — Ты меня слышала, но не услышала, — улыбаюсь криво, пряча своё разочарование, злость и боль. — Получить высшее образование я могла и на другом направлении. На том, которое мне нравится, мама.
— Ляля, но международные отношения…
— Дизайнеры и архитекторы тоже получают хорошо. И всегда востребованы! Всегда! Мне международные отношения и даром не сдались. Мне неинтересны пары. Я их не понимаю.
— Выслушай меня, Ляля, — руку поднимает, прерывая мою эмоциональную речь. — Я тебе никогда не говорила ничего про бабушку с дедушкой. Про моих родителей. Никогда не рассказывала про своё детство и молодость. Мои родители были алкоголиками. Отец умер от отравления дешёвым пойлом, когда мне было тринадцать, а мать стала уходить в запои ещё чаще. Горе пыталась утопить в стакане. Естественно с работы её уволили. Никто не станет терпеть недельные запои работника. Мы жили в обшарпанном общежитии в крохотной комнате. Денег не хватало даже на булку хлеба. Я сдавала бутылки и продавала летом яблоки и вишню, которые драла в заброшенном саду. Я забеременела в семнадцать. Родила. И потеряла ребёнка, когда ему было три. У меня не было даже среднего образования. Меня брали только полы в туалетах драить. И если бы я не встретила вашего с Леной отца, то так бы и мыла всю жизнь туалеты. Именно поэтому, Ляля, я хочу, чтобы у тебя было всё, если вдруг со мной и твоим отцом что-то случится, — её голос сух и безэмоционален, будто она читает рецепт из книги. Прикусываю губу, чувствуя вину за свои грубые слова. За своё поведение.