Чаще всего ее гнев обрушивался на Ласточку, свободолюбивую и любопытную, находившую в себе достаточно дерзости, чтобы подойти к Хозяину и спросить какую-нибудь глупость. Например, когда он их восвояси отпустит. Или когда настанет им пора улетать в теплые края. Хозяин на то лишь хмыкал, давя смешки, порой отвлекал птицу-девицу какой-нибудь книгой, если та становилась слишком настырной. Старуха-Сипуха была уверена, что подопечная слишком много себе позволяет. «Ишь, решила, что раз хозяин тебе свои книги дает, то он тебе благоволит? Ну, радуйся-радуйся. Сейчас появится какая-нибудь новая птичка-синичка, и все! Останешься клювом щелкать», — кряхтела Сипуха.
Ласточка особой милости от Хозяина не чувствовала. Порой он звал одну из них на свою половину. О происходившем там девицы не говорили, но по застывшему льду в глазах было ясно, что творилось одно и то же. Или почти одно и то же. В золотистом свете свечей Хозяин казался почти неотделимым от теней, клубившихся по углам. Белая, как снег, жилистая рука делала взмах, и завязки на одежде распускались, следуя воле Хозяина. Одежды с шелестом падали на пол, оставляя неукрытое перьями тело зябнуть. Хозяин выходил из тени, приближался вплотную, но от его присутствия становилось только холоднее. Пальцы пробегались по покрывшейся мурашками коже, очерчивали контуры и изгибы, нажимали и щипали. Потом хватали локоны, тянули, наматывали и отпускали. В конце хозяин брал девушку за подбородок и заставлял повертеть головой, хмыкал в ответ собственным мыслям и просил птицу-девицу, не приказывая одеться, сделать что-нибудь. Накрыть на стол, разделить с ним ужин, спеть или сплясать. И лишь после этого отпускал восвояси.
А через несколько дней, ближе к полнолунию, к той же девице являлась Сипуха и наряжала ее в тяжелые расшитые бисером и жемчугом наряды. Остальные девицы собирались в сенях и что было сил мочили платочки и рукава слезами. Подруга, ни жива, ни мертва, шла в дорогом одеянии, едва в силах переставлять ноги. За ней грохотали на кряжистых ножках сундучки и ларцы с инкрустированными крышками, а замыкал процессию Хозяин в черной парче и с тяжелым плащом на плечах. Все грузились в сани и уезжали, а через несколько дней — а то и недель — Хозяин возвращался один.
Он вообще частенько уезжал. Но даже в его отсутствие девицам легче не жилось, Сипуха становилась ворчливее и злее, чаще бранилась на девиц, могла даже огреть кого-нибудь полотенцем, если уж ее совсем выводили из себя. А потом, непременно, жаловалась Хозяину.
Соловка, успевшая пожить в человеческих домах, все пыталась растолковать подругам по терему, что Хозяин — чародей. Один из немногих, кто пережил жуткую сечу, когда колдуны пытались собственное царство отстроить, да все разругались. Одни спрятались в горах и глубоких лесах и не имели дел ни с людьми, ни друг с другом, набирали себе учеников, да упражнялись в колдовском искусстве. Другие же пошли служить ко дворам царей, князей и ханов. А Хозяин ни там, ни тут, но повсюду. Вскоре и Соловка уехала в санях к радости Сипухи, снова сделавшейся в глаза птиц-девиц самой мудрой.
Одной Ласточке не доводилось еще бывать в хозяйских покоях. Порой Хозяин передавал ей книги, но пристальным вниманием не одаривал. А Ласточка пряталась в шелесте страниц и переплетении букв. Хозяйские книги были в основном колдовскими, но были там и о дальних краях, куда можно добраться разве что на кораблях или птичьих крыльях. Какие-то места Ласточка помнила еще из птичьей жизни, но воспоминания выцвели, как старое полотно. Ласточка снова и снова пыталась вытянуть их, ощутить порывы ветра, обнимающие оперенное тело и подбрасывающие его все выше к облакам. Но стоило только на секунду ощутить прикосновение разреженного воздуха, как удушающей петлей на шее стягивалось тепло Птичьего терема.