Не убирая оборотов двигателя, летчица направила машину к морю с таким резким снижением, что немецкие прожекторы потеряли самолет и стали один за другим выключаться. Но зенитчики продолжали вести обстрел. Вот под крылом «ласточки» показался Керченский пролив. С повреждениями в машине экипаж вышел из зоны огня и оказался над темной водой.
— Товарищ командир! Скорость сто семьдесят, самолет рассыплется! Высота сто метров!
Море — ласковое и грозное — спасающее от вражеского огня и грозящее гибелью. В те тяжкие месяцы мы и любили его, и боялись. Водная поверхность одним видом своим успокаивала, когда приходилось спасаться от зениток и прожекторов, но она становилась холодной и неприветливой, когда нужно было тянуть к берегу на поврежденной машине. Мария и Ольга напряженно прислушивались к двигателю, вглядывались в черноту ночи, с надеждой ожидая появления берега.
— Ну как, штурман?
— Нормально. Дотянем потихоньку.
Экипажи, подлетавшие к цели за самолетом Тепикиной — Голубевой, видели, с каким резким снижением уходил раненый самолет, и решили, что он сбит и падает в бездну пролива. Вернувшись с задания, так и доложили Бершанской.
— Нет, не может быть, — твердо возразила Евдокия Давыдовна. — Включите посадочный прожектор, — добавила она, продолжая вслушиваться в ночное небо.
Через 20 минут после подруг подлетела «двойка» со слоником на хвосте прилетели Тепикина и Голубева и доложили о выполнении задания.
Через несколько дней со штурманом звена Галей Беспаловой Мария летала на Эльтиген сбрасывать боеприпасы и медикаменты десантникам. Сначала перелетели к «братцам» — в полк Бочарова. Там загрузили «ласточку» — слева и справа под плоскости подвесили мешки. Полетели. Перед Эльтигеном над немецкими плавсредствами наши самолеты пролетали крадучись, на самых малых оборотах, чтобы их не слышно было, а потом снижались до высоты 50 метров так что перекликаться с нашими героями-десантниками можно было.
Благополучно выполнили шесть вылетов, удачно сбросили груз и в седьмой раз. А при уходе на первом же развороте на высоте 75 метров самолет обстреляла немецкая батарея. Прямых попаданий девушки как будто и не почувствовали, но самолет тряхнуло так, что подруги долго потом удивлялись, как они уцелели. Мотор забарахлил.
— Маша, падаем! Что случилось?
Потом падение прекратилось. Как пелось в песне, улетали от братцев «на честном слове и на одном крыле».
— Ну и выносливы наши «ласточки»! Такие с виду маленькие, слабенькие, а какие перегрузки выдерживают, — говорила Маша на аэродроме.
— Ну что, обстреляли крепко вас, сестренки? — с беспокойством спрашивали на земле.
— Да тряхнуло разок. Не поймем, в чем дело, что с машиной?
— Поддерживающая лента левой полукоробки лопнула, — ответила старший техник эскадрильи. — Так что на сегодня отлетались…
Далеко не всегда все кончалось благополучно. Иногда просто чудом летчица выводила машину из-под огня, не раз совершала вынужденные посадки. Выручало летное умение, воля и выдержка.
— Мы как-то с Галкой Беспаловой вспоминали конец сорок третьего года (Мария Николаевна часто ездит в гости к своему штурману в Одессу), и она говорит: «Ох, и не везло тебе в те месяцы! Ведь то и дело какие-нибудь чрезвычайные происшествия!» А я в ответ смеюсь: «Наоборот — везло, да еще как! Ведь кончались-то они все благополучно». Тогда же вот, когда на Эльтиген летали…
Мария Николаевна замолкает ненадолго, с улыбкой вспоминая те незабываемые дни и ночи. С годами она не утратила своей удивительной жизнерадостности и, вспоминая трудное военное время, то и дело улыбается или заразительно смеется.
— Да, так вот, когда на Эльтиген летали, еще и такое ЧП было. С Валей Пуставойтенко сделали два вылета, и очень нам мешал береговой немецкий прожектор. В третьем Валя говорит: «Разрешите отбомбиться по прожектору?» Погасили его мы удачно. А мотор вдруг начал давать перебои. Высота четыреста метров, а над морем нужно еще километров двадцать пролететь. Как ни удерживаю машину, снижаемся все равно. Вот когда водичка показалась коварной, а берег — таким желанным… До берега все же дотянули — правда, уже на ста шестидесяти метрах. Берег гористый, но садиться надо. «Валя, стреляй!» — говорю, а штурман мой молчит, а потом виновато так: «У меня ракет нет. Они в фюзеляже.» Сумела я прицелиться к проселочной дороге и так между гор долетели к бочаровцам… Нет, конечно, везло, — с веселой убежденностью продолжает Мария Николаевна. — Три вынужденных посадки ночью. Помню, на запасную площадку села — маленькая площадочка, да еще истребители там стояли и от партизан СП-2 прилетел. А у меня с мотором совсем плохо. С трудом, но все же приземлилась: ввела самолет в пике и с левым разворотом… Начальник площадки Анисимов (я его еще по Батайской школе знала) увидел это безобразие и грозно так: «Еще и бомбы висят у нее?» Трое суток искали тогда причину — почему упало давление масла?