— Вам, голубушка, нужно теперь отдохнуть и подкормиться, — сказал Люсе врач. — У вас из-за сильной худобы опущение желудка.
— Зимой постараюсь поправиться. Летом полеты днем и ночью, да и жара сильная — не до еды…
— Ну, пока у нас еще побудете, немножко силенок да и веса наберете, — с сомнением глядя на исхудавшую девичью фигуру, закончил врач.
А через день письмо от подруг: «Люся, нас наконец отправляют в действующую армию!» Люся бегом к главврачу, а он ей решительно:
— Вы не закончили лечения!
Клопкова не спорила и не плакала, только молча смотрела на врача умоляющими глазами. Не выдержав этого взгляда, он махнул рукой:
— Упрямая девчонка! Хорошо, выпишу, но с указанием, что ограниченно годна к полетам.
На следующий день Клопкова вернулась в свою часть. В общежитии девчата, распоров маленькую Люсину перинку, шили в дорогу подушечки-думки.
— Люська! Приехала! А мы уже документы оформили, вечером едем…
— Девочки, и на мою долю сшейте, — скомандовало Клопкова и помчалась в штаб. Через несколько часов девушки сидели в тесном вагоне поезда, направлявшегося в Баку. Радовались, что вот наконец-то отправляются на фронт, волновались, как сумеют справиться с боевой работой.
— У меня ночные полеты плохо получаются, — то и дело начинала говорить Маша Тарасенко.
— Ну, а у меня со слепыми неважно. Я думаю, нас подучат, успокаивала ее Люся.
До станции, где размещался полк, девушки добрались на попутной машине. Вот как вспоминает этот день Люся:
«Шофер привез нас прямо в расположение полка. На шум машины из дверей здания, похожего на школу, вышли несколько девушек. Какие! — с завистью подумалось мне. В ладно пригнанных гимнастерках, бравые, все такие симпатичные и очень молоденькие. Мы невольно глянули друг на друга — ну и жалкий же вид! Наши темно-синие аэрофлотовские шинели за дорогу измялись, сами уставшие, посеревшие, словно запыленные. Из оцепенения вывела нас Бершанская. Подошла, обняла всех троих — с Тасей Фокиной она работала перед войной, меня помнила по авиашколе.
— Ну, давайте в столовую, позавтракаем…
За столом, пока Евдокия Давыдовна расспрашивала Люду Масленникову о ее специальности, я уставилась на испачканную, в пятнах скатерть и неожиданно для самой себя бестактно спросила:
— А почему скатерти такие грязные?
Девчата недоумевающе и с осуждением посмотрели на меня.
— Так ведь Новый год встречали! Хорошие вести из Сталинграда, было за что выпить… — улыбнулась в ответ Евдокия Давыдовна.
А мы-то! Мы так стремились на фронт, так радовались долгожданному приказу, что в суматохе отъезда совсем забыли про Новый год. И соседи в вагоне — никто не вспомнил…»
Клопкову направили в эскадрилью Никулиной.
Помню Люсю в первые ее дни на фронте. Очень застенчивая и абсолютно не умеющая постоять за себя даже в мелочах, она выглядела нескладно и смешно в доставшейся ей форме. В стареньком, выгоревшем, в масляных пятнах просторном комбинезоне, наша Люся не могла быстро передвигаться — ноги путались в многочисленных складках. Гимнастерка непривычного мышиного цвета в отличие от зеленых и малиновые сапоги из свиной кожи доставили Люсе немало огорчений. Но спорить или просить чего-то для себя она не умела. Так и носила свои необычайные по колориту сапоги до конца войны — прочности они оказались сказочной… Но самое главное огорчение — первые полтора месяца Клопкова оставалась безлошадной.
Шло наступление, полк чуть не ежедневно перебазировался, летчицы и штурманы на новые точки перелетали на своих самолетах, а Клопкова переезжала вместе с наземным составом на грузовике. Здесь впервые увидела она воочию, во что превращали родную землю фашисты. При перебазировании в поселок Книга (а он недалеко от Ставрополя) Люся упросила командира батальона разрешить ей ночевку в Ставрополе.
— У меня мама там, а что с ней? Жива ли? Ничего не знаю. Как пережила оккупацию?
В город въезжали вечером по Старомарьевскому шоссе. В воздухе стоял запах гари. Вместо знакомого завода — черные груды развалин. Разрушен железнодорожный вокзал. Нет красавицы школы № 7. Руины на месте любимого драматического театра. Люся ехала, с трудом узнавая дорогие сердцу места. «Гады фашистские, — билось в голове, — что с городом сделали? Мама, мама, жива ли ты?»
Мама, постаревшая и похудевшая, жила теперь в другом доме — старый разбомбили. После первых минут счастливой растерянности засуетилась, заспешила, чтобы принять и угостить дочкиных подруг. Вместе с ней хлопотала Люба — хозяйка квартиры. Отыскалась чудом уцелевшая баночка довоенного варенья, у девчат был паек.