После ужина Нина Данилова взяла баян, и девушки негромко запели:
Под эту тихую песню, так славно, по-мирному звучавшую в непривычной тишине освобожденного города, мама, весь вечер удерживавшая слезы, расплакалась.
— Мамочка, не плачь, не волнуйся за меня. Работа моя не опасная, уговаривала ее Люся.
…Потом все уснули на полу, и только мама сидела до рассвета около дочки, чтобы разбудить вовремя в дорогу.
13 февраля 1943 года летчица Клопкова открыла свой боевой счет. Вот что она рассказывает о своих первых полетах.
«В первый раз со мной полетела Нина Ульяненко. Прошли по маршруту.
— Цель видишь? — спрашивает.
— Вижу хорошо.
Село Петровское четко вырисовывалось на снежном покрывале. Из окопов перед ним изредка постреливали, но заслышав шум самолета, стрельбу прекратили. Нина уже приметила цель, попросила:
— Доверни влево!
По тому, как слегка вздрогнула машина, я поняла — бомбы сброшены.
— Разворачивайся домой, летчик!
— Я же не видела, как наши бомбы рвутся!
— Еще успеешь, увидишь, — с веселой усмешкой ответила Нина…
Через три дня нам с Ниной пришлось бомбить колонну вражеских войск на дороге в Славянской. Тут я увидела и как рвались наши бомбы, и как после этого застрочили вражеские пулеметы: трассирующие разноцветные змейки извивались вокруг самолета.
— Ну, с боевым крещением тебя, — пошутила Нина, когда мы отошли от цели.
Но это было еще не крещение. 24 февраля над переправой нас поймали прожекторы, били зенитки, обстреливали пулеметы. Когда снаряды рвались близко, были видны пучки бурого дыма, раздавался хлопок и еще какой-то неприятный звук — словно у самого уха разрывали материю. Домой вернулись благополучно, пробоины оказались пустяковыми, и мы сумели сделать второй вылет…
Несколько раз мне довелось летать с Женей Рудневой — один из этих полетов остался в памяти на всю жизнь. Цель та же — переправа „Красный Октябрь“. Это длинная земляная дамба среди заболоченной местности, а потом небольшой мостик через р. Протока. Попробуй попади в него с высоты 900 метров да при таком яростном обстреле… Женя не бомбит серийно, для каждой бомбы делаем новый заход. Я уже счет времени потеряла — сколько мы находимся в лучах прожекторов. Только послушно выполняю Женины команды — влево! вправо! — это Женя уводит нас от пулеметных очередей, а сама не свожу глаз с приборов. В кабине светло до рези в глазах.
Наконец отошли от цели, обстрел прекратился. И тут замечаю, что самолет кренит влево. Ночь светлая, лунная. Оглядываю машину слева и справа до хвостового оперения и чувствую, что от волнения сразу замерзла. Через верхнее левое крыло отсвечивает на нижнем лунный зайчик, а в верхнем огромная дыра с торчащими обломками нервюр и обрывками перкаля.
— А как управление? — спрашивает спокойно Женя.
— Действует, — отвечаю, удивляясь про себя, что сохранился трос. На планировании машину еще сильнее повалило влево… Но сели благополучно, хотя с земли поведение самолета и летчицы кое-кому показалось странным. А после посадки обнаружилось — на левой стороне висела вдобавок несорвавшаяся бомба…
Вспоминаю полеты с Женей и думаю, до чего же деликатным, мягким человеком была наша Женечка. Опыт у меня хоть и накопился кое-какой, но при маневрировании под зенитным огнем делаю я все резко: скольжение — до звона натянутых расчалок, потеря высоты — сразу очень большая. Так Женя нет чтобы по-командирски, строго, она тихим голоском, даже нежно будто: „А высоту нельзя так терять…“
Как-то возвращаемся домой с Женей после четвертого вылета. Туман. Очень устали. И вдруг штурман по-переговорному спрашивает:
— Хочешь спою тебе? Только слух у меня неважный…
— Спой, пожалуйста.
И слышу — тихоньким голоском, как-то очень по-домашнему Женя запела:
И так тепло стало на душе.
После ухода от цели Женя просит отдать ей управление. С удовольствием передаю, так как меня с каждым полетом все сильнее донимает тупая боль в правом боку. В напряженье полёта я забываю о ней, а как только обстановка успокаивается — боль снова дает о себе знать…
Но вообще-то я уже втянулась в работу, летаю каждую ночь. Боевые вылеты — действительно наша работа, с чувством здорового соревнования. Не успеет самолет приземлиться, как экипаж торопит вооруженцев: „Скорее бомбы!“ Когда в ночь делаем по 5–6 вылетов, с последнего возвращаешься уже на рассвете. Дремота сковывает глаза, на какой-то миг проваливается сознание. Вдруг мерещится, что отказал мотор, — и сон как рукой снимает…»