Паша кивнул, хотя помнил только образ главной героини, а сюжет давно выветрился из его головы.
– Так вот, – упоенно продолжала Юля. – Та сцена, где Моника Беллучи идет по итальянскому городку, а все на нее глазеют от мала до велика – это про мою маму. Она, кстати, тоже рыжая.
– Как и ты? – заметил Паша.
– Это единственное, что мне от нее досталось по части красоты, – грустно улыбнулась Юля. – В остальном я – вылитый папа Вася. На первый взгляд, мой отец совсем не подходил маме. Маленький, большеротый. Зато умел рассказывать анекдоты, а мама всегда так заразительно смеялась: им было хорошо вместе. Так и стоит картинка из детства перед глазами: отец хохмит, пыжится, изображает кого-то, а мама заливается, аж до слез хохочет.
Они поженились, когда мама заканчивала университет. Папа служил в авиаполку и, как истинный летчик, спикировал на романтичную выпускницу филфака, не дав шанса на спасение. Мама не успела опомниться, а напористый лейтенант уже повел ее под венец. Она говорила, что сначала даже не воспринимала его всерьез. А папа обожал ее. У нас была хорошая семья, они очень дружно жили: папа любил маму, а она с удовольствием принимала его любовь.
Юля отвела глаза.
– Когда мне было семь, папа погиб. Несчастный случай, неудачно приземлился во время прыжка с парашютом. Мы остались с мамой вдвоем.
Паша нахмурился. Следовало что-то сказать. Но он никогда не знал, что нужно говорить в таких случаях и при этом не показаться фальшивым и глупым, поэтому промолчал.
– Я маленькая была и иногда просила вернуть папу. Представляю, что творилось у нее на душе. Мама брала мои руки в свои горячие ладони, присаживалась на корточки и говорила: «Я не могу этого сделать, котенок». Это была горькая правда. Иногда она плакала по ночам за закрытой дверью, когда думала, что я сплю. У меня внутри все сжималось, но зайти к ней я не решалась.
Зато в это время мама стала много рисовать. Маслом, акварелью, углем. Просто окунулась в творчество с головой. Вспомнила, как любила рукодельничать. Стала обшивать меня и подруг. Знаешь, я думаю, что это увлечение спасло ее, вывело из депрессии.
Так мы и жили. Все вечера мама проводила дома, склонив сосредоточенное лицо над пяльцами или швейной машинкой. Наверное, она сознательно сторонилась мужчин. Не хотела предавать память о моем папе. А потом мама уволилась с работы в пенсионном фонде и открыла свое дело – сувенирную лавку. Какие уж тут свидания? Меня это, конечно, устраивало. Никаких левых мужиков в доме, и мамина любовь принадлежала только мне. Стыдно признаться, но я тихо радовалась, что у нее никого нет.
И вот появился этот загадочный директор, о котором она говорила урывками, даже имени не называла. Меня пугала та девичья наивность, которая внезапно в ней открылась. Или, может, всегда в ней жила? Просто я не видела, не желала замечать этого в «удобной» маме. А ей, наверное, хотелось любить, снова поверить в то, что с ней может случиться сказка. Найти родственную душу в таком огромном мире – это ведь волшебство.
Паша снова согласно кивнул, но ничего не сказал, чтобы не перебить поток Юлиных воспоминаний.
– Почему-то было страшно за такую безрассудно счастливую маму. Мне бы радоваться, а я переживала.
Девять лет мне не нужно было делить ее ни с кем. И тут – нате. Влюбилась. Да, без ревности с моей стороны не обошлось. Но тогда тревожиться меня заставлял не только подростковый эгоизм. Мама резко решила, что ей надо измениться: записалась на пилатес, покрасила и подстригла волосы, нарастила ногти. Это мама-то! Мама, которая раньше вспоминала о маникюре лишь тогда, когда нужно было сделать фото какого-нибудь кольца или браслета из натурального камня. А еще я еле отговорила ее повременить с подтяжкой лица, ведь она уже записалась на консультацию по пластике!
Потом они отправились в путешествие. Таинственный ухажер повез маму в Турцию. Пока они загорали на побережье Анталии, я каждый день приглашала домой подружек и успела решить, что факт наличия ухажера у мамы имеет приятные бонусы.
Тут Юля остановилась и перевела дыхание. Потом положила куклу на подушку и прикрыла ее краем пледа.