– Тоша! – послышался мягкий женский голос.
Мальчик обернулся, увидев свою матушку, идущую навстречу и помахал ей рукой, почти не останавливая свой бег.
– Сынок, постой, не убегай!
Эти слова с трудом, но заставили мальчонку остановиться, немного нервно перебирая в ладони букет цветов и теребя его, отрывая мелкие листочки. Он смотрел на женщину, держащую подол крестьянского платья и несущую в руках корзину свежих фруктов, только что, вероятно, купленных на рынке для завтрака хозяев.
– Какие чудесные цветы. Ты несёшь их в дом? Они будут прекрасно смотреться на обеденном столе.
– Нет, матушка, я несу их хозяйской дочке! – с гордостью и волнением отвечает он. – Я ношу их каждый день, как только луг расцветает по весне. Это любимые цветы Настеньки!
Женщина вдруг опустила руки с корзиной вниз, как-то странно ссутулилась. На лице её появились печаль и тревога, а глаза волнительно смотрели на двенадцатилетнего кучерявого и чернобрового мальчонку со смешными оттопыренными ушами и пухлыми улыбающимися губами. Она осмотрела буквально каждую деталь его образа: как кучерявые угольно-чёрные волосы, кончиками успевшие выцвести до цвета свежевспаханной земли, падали на лицо, волнами скрывая широкие чёрные брови; как карие глаза блестели не то от солнечного света, не то от того, что излучало мальчишеское сердце; его складную для возраста фигуру, смуглое лицо и свежую чистую одежду, подаренную самим барином на день рождения мальчика.
– Ты куда вырядился, сын? – позади матери послышался чуть более строгий голос отца. – Опять надел барскую одёжу? Сказал же тебе, что её только по особым случаям носят, а ты каждый день в ней мотаешь, будто сам барином сделался!
– Папенька, я к Настасьюшке иду, не хочу в рванье перед ней являться!
– Опять ты к барской дочери таскаешься? Сколько же раз я тебе говорил…
– Не ругай его, Сухён, он ведь просто балУется! Пройдёт время и…
– Давай, ступай, куда удумал, – мужчина перебил жену и глянул на неё, давая понять, что некоторые вещи не стоит говорить при сыне. – Иначе барин разозлится, что ты прогуливаешь уроки, милостиво им предоставленные!
Антон ни секунды не сомневаясь, развернулся и побежал в сторону дома, не замечая, как листочки и иногда цветочки их его букета выпадают, отрываются, оставляя лёгкий шлейф, заканчивающийся у самого крыльца хозяйского дома.
Женщина, что все ещё стояла в той же печальной позе, глянула на своего мужа и тихо вздохнула.
– Не будь с ним так строг. Ты не запамятовал, что барин нам пообещал давеча?
Сухён как-то недовольно и одновременно горько шмыгнул носом, вытер манжетой льняной рубахи лицо от пота, и зачесал грубой мужской ладонью свои чёрные как уголь волосы. Он знал, что этот разговор будет серьёзным, знал, что сын его – упрямый и капризный, не воспримет его решение спокойно и начнёт уговаривать отца изменить его. Но Сухён был непреклонен.
Буквально пару дней назад он принял предложение Николая Сахарова о том, чтобы переехать из поместья под Петербургом на Дальний Восток, в совсем ещё свежий, недавно основанный город, где жил старший брат Николая – Владимир Сахаров.
Слишком много горестей произошло с Владимиром: он потерял год назад свою любимую жену при родах, не выжил и его долгожданный и поздний сын, а в последнее время и сам Владимир занемог. Он не зовёт лекарей и пишет Николаю в письмах только то, что не зачем ему больше жить, что потерял он последний лучик света и всякую надежду на существование. Младшего брата ранило будто клинком в сердце каждое новое письмо. Он только лишь и мог думать о том, что о брате, о его здоровье душевном и физическом. И все равно он каждый раз вы спрашивал у почтальона, не было ли вестей от Владимира.
Когда же волнение достигло своего пика, Николай предложил брату в качестве помощников семью Ким. История их была короткой, неинтересной, но все же имела место на существование. В не таком далёком 1864 году, гонимые голодом, безземельем и стихийными бедствиями, Сухён вместе с супругой Ара и маленьким двухлетним сыном эмигрировали в Россию, в надежде на лучшую жизнь. Они добрались до самого Петербурга, где в конце концов и осели, найдя свое место под крылом Сахарова. Барин любил их как свою родню, - в прочем, как и остальных своих немногочисленных слуг, - выделил комнаты в доме прислуги да платил зарплату главе семейства, как полагается.