— Я больше не хочу видеть тебя, Брайан, — спокойно произнес Мэтт.
Брайан раскраснелся.
— Мэтт, это смешно. Тебе повезло со мной, и теперь ты собираешься отказаться от меня? Мы с тобой оба знаем, что ты можешь встречаться только с неудачниками, которые будут тебя использовать. Ты этого хочешь?
Мэтт осознал, как отчаянно Брайан цеплялся за соломинку. Почему это стало очевидным только теперь?
— Я больше не хочу видеть тебя, Брайан, — повторил Мэтт.
Брайан молча уставился на Мэтта, он дышал часто и поверхностно.
— Хорошо, — в итоге произнес он, вставая. — Но когда ты приползешь назад, не знаю, захочу ли я тебя обратно.
Брайан ждал. Он ждал реакции Мэтта, но Мэтт бесстрастно смотрел на него. Наконец он покачал головой и, пренебрежительно махнув рукой в сторону Мэтта, ушел.
Когда Брайан, наконец, сел в свою машину и уехал, Мэтт сломался. Он заплакал.
Как сильно изменилась его жизнь после возвращения из Латакии. Все перевернулось с ног на голову. И на это он должен потратить то время, что получил взаймы?
Сквозь слезы Мэтт смотрел на дымчато-серое небо и задавался вопросом: что делать дальше?
ГЛАВА 27
УВАЖЕНИЕ И ВОСХИЩЕНИЕ
Мэтту потребовалось немного времени, чтобы понять, что делать дальше. План созрел, когда он играл в софтбол на следующий день. Брет и Джим суетились вокруг него большую часть игры, засыпая вопросами о его расставании с Брайаном, что он будет делать дальше, с кем бы он хотел встречаться (можно подумать, он мог выбрать абсолютно любого), и, конечно же, хотели убедиться, что он в порядке. Их поддержка значила для него многое, хотя временами тяготила. Но в какой-то момент они оставили его в покое, и он задумался. И каждый раз, когда подобное случалось, он думал о котиках, о Мопе. Мэтту нравилось, что теперь он мог думать о Мопе без чувства вины, хотя он расстался с Брайаном всего днем ранее.
Игра закончилась, и Мэтт засобирался домой, посмотреть, получится ли у него задуманное, но Брет и Джим начали с ним спорить. Тренировка по софтболу оказалась только началом первой ступенью поддержки, они хотели удостовериться, что у Мэтта не будет возможности начать сомневаться в отношении Брайана. Поэтому они настояли на баре и выпивке, и Мэтт провел с ними большую часть дня.
Когда Мэтт, наконец, вернулся домой, он смог сконцентрироваться на своем замысле. Он поискал в интернете необходимую информацию, к удивлению, нашел ее быстро. Сложнее далось решение нарушить свое обещание молчать о том, что произошло в Сирии. Но он знал, что ему не придется рассказывать что-то действительно значимое. Что может подставить под угрозу команду или результаты поимки аль-Хашима. Но тем не менее, он дал обещание и соблюдение обязательств было для него важным. Как было важным и кое-что другое.
Кое-что другое, что сильно беспокоило Мэтта, заключалось в том, что его план может иметь для него неприятные последствия. Он молился, чтобы этого не произошло. Ему в очередной раз нужно проявить немного смелости и веры.
Итак, в воскресенье днем Мэтт оказался на живописной улице, вдоль которой на широких ухоженных газонах росли тенистые деревья. Он стоял на пороге дома, в котором ранее никогда не бывал. Это был просторный добротный кирпичный дом с черными ставнями и широкой входной дверью со стеклянными вставками. Он позвонил в дверь и с опаской стал ждать. Возможно, он проделал весь этот путь, чтобы просто постоять у чужой двери, но, по крайней мере, он попытался, и если будет необходимо, попытается снова.
Он уже раздумывал, позвонить еще раз или уйти, когда услышал, как дверной замок щелкнул и дверь открылась.
Мужчине, открывший дверь, было за шестьдесят, но он выглядел старше. Хорошо одет и немного с подозрением смотрел на Мэтта, словно тот будет пытаться продать ему страховку или пакет кабельного телевидения. Мэтт мгновенно узнал торчащие уши, словно такси с открытыми дверями.
— Добрый день, э - э… доктор Томасон?
— Да, это я. Мы знакомы? — мужчина прищурился.
— Нет, сэр. Вы меня не знаете. Меня зовут Мэтт Гудэнд. Но я знаю вашего сына Трэвиса.
Доктор Томасон прищурился немного сильнее.
— О.
— Знаю, возможно, все выглядит странно, доктор Томасон, но я чувствовал необходимость приехать и сказать вам, что недавно… я познакомился с вашим сыном при неприятных обстоятельствах, которые случились со мной во время поездки за пределы Штатов. Я не могу многое вам рассказать по просьбе Госдепа, но мы с вами оба знаем, чем ваш сын зарабатывает на жизнь. — Мэтт нервно переминался с ноги на ногу, пока доктор Томасон изучающе смотрел на него. — Но я хотел сказать вам, что ваш сын потрясающий моряк. Немного пообщался с Трэвисом, и сомневаюсь, что он может рассказать о себе с такой стороны, но подумал, что вы захотите услышать кое-что о вашем сыне исходя из личного общения с ним.
Доктор Томасон наблюдал за Мэттом, при этом его рот слегка искривился.
— Х-м-м. Он не тот, за кого вы его принимаете, — грубо ответил он.
Мэтт сразу предположил, что гомосексуальная часть Мопа вовлечена в эту фразу. Хотя и не должна была. Мэтту было больно слышать, как кто-то подобным образом отзывается о Мопе. И тем более его родной отец. Душераздирающе.
— Ладно. Я уже упомянул, что у меня возникли проблемы. И Трэвис, ваш сын, спас мне жизнь. Дважды. И поверьте, доктор Томасон, речь идет не о том, чтобы спасти меня, вытащив из горящего здания, или сделать искусственное дыхание. Трэвис подверг себя серьезной угрозе, чтобы оба раза спасти мою жизнь. А потом он пытался заставить меня поверить, что его поступки ничто, и он сделает это кого угодно. И если я могу поверить во вторую часть, что он спасет любого — ничего особенного во мне нет — я могу вам абсолютно точно сказать, что его действия не были «ничем». И поскольку он, вероятно, даже не упомянет об этом сам, я хотел бы воспользоваться возможностью, чтобы лично сказать вам, насколько сильно вы должны гордиться вашим сыном. Трэвисом. Мне посчастливилось провести с ним всего несколько дней при очень странных обстоятельствах, но я горжусь знакомством с ним больше, чем с кем-либо еще за всю мою жизнь. Самая большая честь для меня, даже если я ее не заслуживаю, — назвать вашего сына другом.
Мэтт задумался на мгновение.
— М-м-м. Доктор Томасон, вы сказали, что Трэвис не тот, за кого я его принимаю. Не знаю, кто, по вашему мнению, ваш сын. Но мне кажется очень странным сосредоточиться на том, что, по вашему мнению, отсутствует в вашем сыне, вместо того, чтобы посмотреть на то, чем ваш сын обладает. Даже если бы он не спас мою жизнь, думаю, я бы все равно восхищался им и уважал его больше, чем любого другого человека за всю свою жизнь.
Доктор Томасон молчал, Мэтт видел в его взгляде отстраненность.
— Он не Крис. А Крис бы стал больше, чем Трэвис, — сказал он непреклонно, пытаясь удержать образ мышления, которое доминировало на протяжении последних тридцать лет.
Мэтту было непросто слышать это. Может быть, все было бессмысленно. Возможно, отец Мопа построил вокруг себя стену настолько неприступную и непроницаемую, что ничто не может измениться. Но он выслушает Мэтта. Мэтт еще не закончил.
— Трэвис говорил мне о Крисе… что вы потеряли сына. Я очень вам сочувствую. Но при всем уважении, доктор Томасон, Трэвис — он здесь. И он достиг многого, настолько, что в мире найдется очень немного людей, которые достигли того же. Не думаю, что я знал, что значит быть для кого-то героем. Настоящим героем в реальной жизни. Но теперь я знаю. Ваш сын герой, доктор Томасон. Трэвис — герой. Встреча с вашим сыном изменила меня, я стал другим человеком.