Теплого? Но как же так? Ведь сейчас ранняя весна. Я все еще лежала, и смотрела на окно, за которым уже опустился вечер. Наконец, с трудом заставила себя пошевелиться. Каждое движение причиняло неимоверную боль, и в тело разом вернулись ощущения покалывания от тысяч иголочек, которые все сейчас решили сосредоточиться в моей руке, которую я пыталась хотя бы сдвинуть с места. Рука не слушалась, как будто не принадлежала мне. Ох, неужели меня парализовало? Я с отчаянием попыталась повторить попытку, пытаясь помочь себе другой рукой, но безуспешно – второй рукой я тоже не смогла пошевелить.
Легкий скрип открывшейся двери отвлек меня, заставив скосить глаза на дверной проем, в который вошла дородная женщина, облаченная в длинное платье и накрахмаленный белый передник. В руках у нее был небольшой таз, из которого поднимался легкий пар.
– Лаура, ты уже проснулась? Вот и славно, моя девочка, вот и славно. Давай-ка я помогу тебе. – Вошедшая поставила таз на прикроватный столик, и присев на краешек кровати, взяла меня за руку, участливо заглядывая в глаза:
– Ну как ты себя чувствуешь, моя пташечка? Что-нибудь болит? Может, хочешь попить? Или бульончику? Так старая нянюшка тебе сейчас все принесет, только скажи.
Я во все глаза глядела на «старую нянюшку». Женщине было лет пятьдесят-пятьдесят пять, не больше, и глядя на ее крепкое тело и здоровый румянец на круглых щеках, я бы точно не назвала ее старой. Видимо, мой мозг сейчас цеплялся за что угодно, только не за то, за что должен был. Только после разглядывания в упор той, что сидела передо мной, до меня дошел истинный смысл сказанного ею. Моя.. кто? Нянюшка?
Тем временем нянюшка времени даром не теряла. Откуда-то в ее руках появилась губка, которую она погрузила в таз с водой.
– Вот так, вот так, моя крошечка. Сейчас мы все сделаем. Умоем тебя, постельку перестелем… А потом покушаем, Росина сварила для тебя бульончик свежий, попьешь, силы и прибавятся, да?
Я, не в силах говорить, лишь молчала, следя глазами за умелыми действиями той, что сейчас ухаживала за мной. Судя по всему, они были для нее привычными, так ловко она со всем управлялась.
Уже позже, накормленная и переодетая в чистую ночную сорочку, нежно пахнущую какими-то цветами, я полулежала на кровати, опираясь спиной на подушки, заботливо подложенные Терезой. Той самой нянюшкой. Почему я не могу двигаться? Говорить? Что со мной?
Взгляд сам собой упал на руки, уложенные поверх светлого кремового покрывала. Худенькие, с изящными тонкими пальчиками. Красивые. Вот только совсем не мои.
***
Несколько дней пролетели, мало чем отличаясь друг от друга. Меня кормили, поили, осматривали целители, прописывая какие-то укрепляющие горькие настойки, которые я терпеливо глотала. Я чувствовала, что мне становится лучше. Уже могла шевелить руками и ногами, крутить головой, и даже говорить.
Голос звучал хрипло и незнакомо – так, как будто я повредила голосовые связки. Язык не слушался, и, хотя старенький целитель уверял, что эту мышцу, как и другие, мне придется разрабатывать заново, слишком уж долго я пролежала в постели, не двигаясь и не говоря, я-то знала, что дело не в этом – каждое произнесенное мной слово было для меня чужим, незнакомым, как будто речевой аппарат никак не мог привыкнуть к этому странному языку, на котором я теперь говорила.
Вечером четвертого дня я почувствовала себя настолько хорошо, что, дождавшись, пока Тереза уйдет, пожелав мне спокойной ночи, решила в первый раз самостоятельно встать с постели. Пока еще слабой, дрожащей рукой, откинула легкое одеяло, которым была укрыта заботливой женщиной. Еще несколько минут заняли попытки придать телу вертикальное положение – подтянувшись к изголовью кровати и откинувшись на него спиной, я позволила себе отдохнуть.
Дальше было самое сложное – свесить ноги на пол и попытаться встать. Оперевшись на одну ногу, почувствовав ей пол, потом на другую, я попыталась приподняться с кровати, руками держась за один из столбиков, на которых крепился балдахин. Какое-то время стояла на дрожащих от слабости ногах, изо всех сил стараясь не упасть, а потом поняла, что явно переоценила свои силы. Руки сами собой разжались, ноги подкосились, и я осела рядом с кроватью, с отчаянием глядя в противоположный конец комнаты – туда, где стояло большое ростовое зеркало.