— Господин Бёмер не дал себя переубедить, сказал, что договора, готовые к подписи, находятся у нотариуса, и говорить об этом излишне. После какого-то неосторожного заявления господина Вагенфура дело дошло до драки. И господин Бёмер так неудачно упал, что ударился затылком об угол стола. Он умер сразу. Трагическая случайность, ковры на натертом паркете коварны.
Матильда и я растерянно переглянулись через голову Зиберта.
— А как же ваша трагическая случайность оказалась на колокольне? — удивилась она.
— Этого я не знаю, об этом я узнал лишь из газеты.
— Из газеты? Разве вы никогда не были на городской квартире Хайнриха Бёмера? Об какой же стол он ударился? — Вопрос был явно с подвохом.
— Об стол с ониксовой крышкой.
— А я-то думала, что вы никогда не были в квартире. Почему же тогда Цирер вам все рассказал? Ведь это лишено всякого смысла, он изобличил бы лишь самого себя.
— Я сказал то, что знаю. Большего не знаю. Уходите же наконец и оставьте меня в покое.
— Думаю, я поняла, — сказала Матильда и опустила револьвер. — То, о чем вы знаете якобы от Цирера, он рассказал вам потому, что вам пришлось унести покойника, разумеется доверительно… Допустим, что так оно и было. Допустим, что вы были незаменимым. И вы убрали покойника — как, это я еще выясню. Труп, по какой бы то ни было причине, не должен был быть найден в его собственной квартире, поэтому вызвали вас. Так это было?
Зиберт уставился в пространство, забыв, казалось, о нас.
— Так это было? — настаивала Матильда.
Зиберт молчал, будто ничего не слышал.
— А я знаю, — сказала Матильда. — Это должно было выглядеть как самоубийство, поэтому покойника надо было втащить на колокольню.
Кивком головы я дал ей понять, что нам пора отсюда исчезнуть, поскольку из Зиберта в ближайшие часы не вытянешь больше ни слова. Даже револьвер его больше не пугал. Матильда медлила. Наконец она убрала револьвер обратно в сумочку и решительно направилась к двери. Я пошел вслед за ней, не оглянувшись на Зиберта.
По дороге домой, когда мы уже выехали из Дюссельдорфа, она сказала:
— Вольф, все намного хуже, чем я думала. И самое скверное в этом деле то, что мы знаем почти все, но ничего не сможем доказать.
— Мы могли бы нажать на Цирера.
— Он станет все отрицать и назовет нас фантазерами.
— Еще раз — Зиберт?
— Этого можно взять на заметку. За деньги он сделает все, к тому же привычен к каким-то таблеткам. За деньги он не только утащит труп, но, я убеждена, притащит парочку и сюда, если это будет надо и если клиент соответственно заплатит. Все доверительно. Я хотела еще спросить его о прейскуранте на услуги. Вероятно, устранение трупов стоит на самом верху.
Я обернулся: Матильда плакала.
Я высадил Матильду перед ее домом, на прощание хотел сказать еще что-нибудь утешительное, но не нашел подходящих слов.
Дома в спальне я застал безмятежно спящую Кристу.
Криста грубо растолкала меня. Я был в таком помрачении, что долго не мог прийти в себя, хотя накануне не выпил ни капли.
— Вставай же, Эдмунд! Тебя к телефону, срочно!
— Который теперь час?
— Уже седьмой.
— Какой идиот звонит в такое время? Пьяный?
— Шнайдер.
— Шнайдер?
Я сразу очнулся, выскочил из постели и босиком, без халата побежал вниз по лестнице. Жалюзи были еще опущены, но наступившее утро заявляло о себе громким щебетанием птиц перед домом.
— Да, — произнес я в трубку.
— Садитесь в машину и кратчайшим путем мчитесь на завод, ко мне в кабинет. Немедленно!
— Но послушайте…
— Немедленно! — закричал Шнайдер. — Чтобы через полчаса были здесь! — И более тихим голосом добавил: — Гранд-дама мертва.
Встав с корточек после телефонного разговора, я спросил себя, не сон ли все это. И только широко раскрытые глаза Кристы вернули меня в реальность.
— Я все слышала. Какой ужас! — сказала она. — Пойдем, оденься. Побриться можешь и позже. И сразу же позвони мне, до обеда сюда, а позже в гостиницу.
Не умывшись, не побрившись и не позавтракав, я поехал на завод. Путь от стоянки машин до заводских ворот показался мне бесконечным. Я устал, свистел ледяной ветер, приближения пасхи не чувствовалось. Два грузовика с прицепами выехали из заводского двора, один из ГДР, другой мюнхенский. Двор был пуст. Только доносившийся шум выдавал, что в цехах шла работа.
За стеклянной дверью административного корпуса меня ждал Гебхардт. Казалось, он не спал всю ночь; поднимаясь в лифте на четвертый этаж, мы не обменялись ни словом. Каждый старался отвести взгляд.