Бурные аплодисменты показали, что эта проблема волнует всех.
Шнайдер, чтобы выиграть время, несколько раз вытирал платком лицо и затылок, хотя в помещении было не жарко, а скорее прохладно, тщательно поправлял стойку микрофона.
— Я не хочу ничего приукрашивать, ты затронул серьезную проблему, коллега, сам того не сознавая. Ты сказал: наш завод. Да, это наш завод, поэтому вы должны сами решать, хотите ли вы в сомнительных случаях бастовать против самих себя или нет. Если профсоюз потребует, чтобы завод объявил забастовку, вы должны решать: за или против профсоюза, за или против завода, в конечном итоге за или против самих себя. Я хотел бы еще добавить, чтобы не возникло недоразумений: лично я поддерживаю требование профсоюза о тридцатипятичасовой неделе. Может ли наш завод перейти на такую норму труда, это я предлагаю обсудить всем присутствующим. По моему убеждению, заводу в настоящее время это не под силу. По самым простым подсчетам: пятьсот человек персонала по пять часов, это в неделю две тысячи пятьсот часов, в месяц около десяти тысяч часов, которых бы нам не хватало. Кто может посоветовать, чем возместить этот урон, не повышая цен на нашу продукцию или не снижая причитающейся каждому прибыли?
Некоторые рассмеялись, зал забеспокоился.
— Коллеги! — продолжал Шнайдер. — Смеяться — это самое простое, думать — труднее. Так что давайте начнем думать. Я должен представлять ваши интересы и интересы завода, что теперь одно и то же, я пытаюсь — и пока все шло гладко — быть ко всем справедливым. Тридцатипятичасовая неделя — это не символ веры, а требование профсоюза на благо работающих по найму; профсоюз полагает обеспечить таким образом большее количество рабочих мест. В правильности этого осмелюсь усомниться. Для нашего предприятия вопрос о рабочих местах вообще не стоит. Даже при введении тридцатипятичасовой недели мы не возьмем на работу ни одного человека. Если же о сокращении рабочего времени в самом деле договорятся, то нам придется заново калькулировать нашу продукцию, и, хочу откровенно признаться, я не знаю, как мы тогда выйдем из положения. Или нам надо будет заняться рационализацией, а что это значит, вам очень хорошо известно. Тогда мы зайдем в полный тупик. Поэтому подчеркиваю: никто не будет виноват в несолидарности со своим профсоюзом, если не последует призыву нашего предприятия к забастовке, потому что это его предприятие, а не какого-нибудь хозяина или акционера. Во всяком случае, своя рубашка ближе к телу.
— Коллега Шнайдер, ты уже давно перебрался в лагерь работодателей! — крикнул кто-то из глубины склада. — Ты был когда-то председателем нашего производственного совета, хорошим председателем, должен признаться, но теперь хочешь быть хорошим боссом. Как же быстро меняются люди!
— Дорогой коллега, прошу без подтасовок! Ты ведь знаешь, цыплят по осени считают. Конечно, наше предприятие входит в объединение «Металл», мы можем исполнять директивы Союза предпринимателей, можем принимать его рекомендации, но не обязаны этого делать. Это значит: как вы не обязаны бастовать под давлением профсоюза, так и я и правление фирмы не станем слушаться Союза предпринимателей, если он решит объявить локаут. Ведь мы же не будем объявлять локаут самим себе, это было бы смешно.
— Коллега Шнайдер, ты член профсоюза, а в качестве директора завода член Союза предпринимателей, ты, во всяком случае, хорошо подстраховался.
— Завод подчиняется Союзу предпринимателей, это абсолютно ясно. И нет веских причин выходить из этой организации. И я, как и ты, член профсоюза металлистов. Ты спрашиваешь, как это можно сочетать. Отвечаю: наше предприятие молодое, у нас еще нет необходимого опыта. Но мы непременно накопим его в ближайшем будущем, хотя и не избежим конфликтов. Больше мне добавить пока нечего.
Собрание зааплодировало.
«На сей раз, — подумал я, — сошло».
Цветы звездчатой магнолии раскрылись белыми зонтами, цвели тюльпаны, желтые нарциссы и обриеты, которые светящимся гобеленом раскинулись над палисадником. Розы выпустили первые побеги, а рододендроны обещали в этом году окружить сад пышными гирляндами.
С тех пор как я ввязался в новое дело, мысли мои и дни текли иначе, представления сместились. Заботы, которые прежде лишали меня сна, стали казаться ничтожными, а то, чему я не придавал значения, раскрылось передо мной во всей своей сложности. Я восхищался Шнайдером, который любой работой овладевал играючи; только оставалось непонятным, как после шестнадцатичасового рабочего дня он находил еще время для себя.