Пасхальные дни с Кристой были одними из лучших в нашей супружеской жизни, не слишком пылкой, но державшейся на нежности и постоянстве. Криста излучала свое обычное спокойствие и очарование, которое привлекало меня с самого начала совместно прожитых дней и вселяло в меня чувство защищенности. Мы резвились часами, и все-таки меня охватывало беспокойство; сидели в саду на скамейке и грелись на солнце, я нежно поглаживал спину Кристы и теснее прижимал ее к себе, но при этом перед глазами возникала сцена в Дюссельдорфе, Матильда с ее способностью «проявлять» фотографии и вилла в долине Рура.
Я вел двойную жизнь.
Утаивал от Кристы слишком многое, и прежде всего то существо, которое околдовало меня, в которое я был влюблен так, как ни в кого за всю свою жизнь, но прикоснуться к которому никогда бы не отважился.
Это меня волновало и временами приводило в ярость, я испытывал чувство унижения, признаваясь себе в сокровенном желании — занять место Хайнриха Бёмера. Я ревновал Матильду ко всему, что окружало ее, и порой приходил в такое неистовство, что тащил Кристу в спальню, и мы занимались там любовью, как в лучшие дни молодости. Я получал наслаждение от того, как Криста погружалась в истому, а потом, когда, обессиленные, мы лежали рядом, меня мучил стыд, ведь я домогался ее не ради ее самой — перед моими глазами витал облик другой женщины.
— Эдмунд! Тебе звонят! — крикнула Криста, выйдя на террасу. — Какая-то девушка, себя не назвала.
Был второй день пасхи; я решил ни о чем не думать, плыть по течению, забыться, наблюдать за полетом первых пчел и шмелей.
— Иди же! Что случилось? Почему ты не встаешь?
— Да иду…
Я боялся этого звонка.
— Да, слушаю, — произнес я в трубку наигранно скучным голосом.
— Немедленно приезжай! — крикнула Матильда.
— Сейчас? Пойми же, пожалуйста…
— Конечно, понимаю. Расскажи своей жене какую-нибудь сказку!
— На второй день пасхи?!
— Скажи ей, что американцы сбросили атомную бомбу и тебе надо сфотографировать убитых.
Она истерично рассмеялась, да так громко, что мне пришлось отодвинуть от себя трубку. Ее смех был для меня пыткой.
— Послушай, час назад я получила письмо с курьером. Хочу, чтобы ты на него взглянул… Кто знает мой адрес? Даже отец не знает. Для корреспонденции у меня на почте есть специальный ящик. Приезжай сейчас же!
— Еду, — прошептал я и повесил трубку.
Я повесил на себя две фотокамеры и вышел на террасу, где на садовой скамейке сидела Криста.
— Мне надо поехать в центр, на демонстрацию. Демонстрация, не санкционированная властями.
— Так неожиданно? Я думала, что в редакциях не хотят больше иметь с тобой дело. Хотя, наверно, на второй день пасхи второго такого дурака не найдешь. Как можно устраивать демонстрации на пасху…
Но я уже открыл дверь гаража, и объяснять больше не понадобилось.
Матильда с заплаканным лицом и растрепанными волосами прямо в дверях бросилась мне на шею. Она была в застиранных джинсах и сером грубой вязки свитере до колен. Я не мешал ей выплакаться, только крепко прижал к себе этот трясущийся комочек, наслаждаясь ее телом, ее беспомощностью. Всхлипывания не прекращались, тогда я поднял ее и отнес в кресло. Там она успокоилась и наконец указала на письмо, лежавшее на секретере.
— Читай, — только и сказала она.
Это было распечатанное на гектографе письмо без указания отправителя и без подписи.
«Персоналу фирмы Бёмер, Ганновершештрассе, Дортмунд.
Многоуважаемая дама, многоуважаемый господин!
Настала пора поставить вас в известность о гнусном обмане. Хайнрих Бёмер в своем завещании назначил господина Манфреда Шнайдера директором завода только потому, что дочь последнего, Матильда, долгие годы была любовницей Хайнриха Бёмера вплоть до самой его смерти. Нет сомнений, что господин Шнайдер подсунул свою несовершеннолетнюю дочь Хайнриху Бёмеру с намерением его шантажировать. Результат вам известен. Господин Шнайдер теперь главенствует в фирме Бёмера, и он будет заправлять вами строже, чем сам Хайнрих Бёмер. Покойная жена Бёмера и его сыновья тоже участвовали в этой грязной игра, потому что господин Шнайдер грозил им предать огласке отношения своей дочери с шефом. Семья Бёмера, опасаясь за свое доброе имя, уступила этому новому нажиму. Дочь господина Шнайдера нагло продолжает жить в нашем городе.