Не поддавайтесь шантажу. Держитесь подальше от этой грязной игры, иначе станете ее соучастниками и понесете наказание. Есть только один честный выход из этой клоаки: порвите договор! Только продажа фирмы гарантирует вам стабильное рабочее место и освободит от участия в грязных махинациях. Задумайтесь! Шнайдер вам не друг и будет вас по-своему обманывать и эксплуатировать потому, что он отлично замаскировавшийся коммунист, хотя официально состоит в СДПГ. Одумайтесь! Действуйте!»
Я сидел будто окаменевший, только руки дрожали.
— Извини, что позвонила, но я не знаю, что делать, и не знаю, кому можно довериться. У меня никого нет. Кроме тебя.
Матильда понемногу успокаивалась, и я тоже взял себя в руки.
— Вольф, я боюсь. Кто знает мой адрес?
— Давай спокойно все обсудим. Кто знает твой адрес? Твоя корреспонденция поступает в твой почтовый ящик. Но курьеров к тебе посылают. Кто же?
— Адресный стол.
— Постороннему там едва ли удастся что-нибудь узнать. Частным лицам там справок не дают. В телефонной книге твоего номера нет, разве что добавочный номер на имя Хайнриха Бёмера.
— Хайнрих в свое время еще сумел его пробить.
Я обнял ее за плечи, подвел к кушетке и сел рядом.
Она прильнула ко мне. Я был в такой же растерянности, как она в отчаянии.
— Давай обсудим все здраво, — сказал я. — Это письмо отправлено всем сотрудникам. Катастрофа несомненная. Чего хотел добиться отправитель или отправители — тоже ясно. Зиберт? По заданию Вагенфура? Я дошел уже до предела и готов верить всему. Но одно знаю точно: твой пистолет в конторе доверительных услуг не продвинул нас ни на шаг. В полицию мы тоже не можем обратиться, да это было бы и не в духе твоего отца. Зиберт разгуливает на свободе, но боюсь, что письмо отправил не он. Кто-то другой… У меня есть одно страшное подозрение. Одна фраза, уже слышанная прежде, навела меня на него. Во всяком случае, ясно, что тебе надо отсюда уехать. Ты живая улика.
— Ты прав, мне надо уехать. Но куда? Если я останусь в городе и кто-то меня встретит — ведь в письме все сказано, — то отцу крышка и заводу тоже. Я сама виновата, тешилась иллюзией, что в таком большом городе можно прожить четыре с половиной года незаметно, но это было роковое заблуждение. Наверняка есть хоть один человек, кто обо всем знает. Да, прежде эти люди не смели сунуться — ведь я была под защитой Хайнриха… Ладно, мне надо уехать. И немедленно.
— А куда?
— При случае я тебе об этом сообщу. Там, куда я сейчас уеду, меня никто не найдет. Пошли!
Она принесла из спальни свою сумочку, огляделась еще раз в гостиной, будто хотела распрощаться со всеми красивыми вещами, потом бережно подтолкнула меня к двери и тщательно заперла ее.
У подъезда стояла ее машина. Матильда кивнула мне, и я понял, что удерживать ее бессмысленно, а расспрашивать бесполезно. Я смотрел ей вслед, пока она не свернула у светофора, а потом почувствовал даже облегчение от ее поспешного бегства.
Не долго думая, я сел в машину и поехал на квартиру к Шнайдеру. Я звонил долго, но никто не открывал. Был праздник, и он мог уехать. Но это было не в его привычках. Он наверняка уже знал об этом письме, кто-то должен ведь был сообщить ему: Адам, Хётгер или кто другой.
Я ехал по почти безлюдному городу к Ганновершештрассе, а когда приблизился к заводским воротам, то увидел во дворе того, кого искал. Шнайдер как раз выходил из своей машины перед административным корпусом. Вахтер поднял передо мной шлагбаум, забыв поздороваться, и посмотрел мне вслед с некоторым смущением.
Шнайдер заметил меня и стал ждать у лестницы; мы молча вошли в заводоуправление, поднялись на лифте на четвертый этаж. Коридоры были пустынны, все кабинеты открыты вовнутрь, пахло чистящими средствами.
В своем кабинете Шнайдер сел за письменный стол и, не глядя на меня, уставился через распахнутую, обитую дерматином дверь в приемную. Весь съежившийся, он казался постаревшим лет на десять и постанывал, будто от боли. Наконец он поднялся и стал быстро ходить от стола в приемную и опять к столу.
— Если бы все это было сплошной клеветой, — сказал он. — Скверное в этом письме то, что оно наполовину правда.
— Знаю, — сказал я.
Шнайдер остановился передо мной, удивленно взглянул на меня, положил письмо на письменный стол и спросил:
— Вы тоже получили эту пачкотню? Не случайно же вы оказались здесь в чудесный праздничный день.