Очнувшись на минуту от злобных своих грез, мучимый едва ли не отвращением к себе и своим надеждам, но еще более невозможностью найти иной, приемлемый выход, Сергей в изнеможении сникает. Опустошенность, тоска, и податься некуда. Это росло, спело, наливалось ядовитым соком в тайниках, о которых не хотим и думать, и вот загнало его в тупик.
«Так — чтобы не страдали другие, не мучились бессильно и не кляли свою судьбу. Завтра на стене… Завтра».
ГЛАВА 9
Признаюсь, Павел Ревмирович Кокарекин в первое время моих розысканий, связанных с будущим повествованием о Сергее Невраеве, как бы даже и не существовал для меня в виде, так сказать, личности или заметным образом выраженного характера. Балагур, забияка, опять же технику или чем он там призван заниматься, на журналистику променял. И потому услышанное от Воронова в добросовестнейших подробностях изложение нескольких монологов Павла Ревмировича пробудило во мне определенный интерес к неоднозначному этому молодому человеку. Ну а так как встретиться мне с ним поначалу никак не удавалось — то в отъезде, то почему-то не может, при всем желании ни минуты свободной, — кое-что урвал из вторых, из третьих рук. И по горячему следу — в записные книжки. Да простятся мне невнятность изложения, отрывистость, клочковатость, а то и непомерная старательность при описании третьестепенных подробностей — одна из причин как раз в горячем стремлении быть елико возможно ближе к этим записям и, следовательно, к тому, как оно закручивалось в действительности.
Ну а что касается Павла Ревмировича, признаюсь: настолько разожгло желание познакомиться с ним, что, встретившись случайно, накинулся как тать в ночи. Немного, однако, удалось мне из него выжать. Был он подчеркнуто сдержан, лаконичен, чем, если угодно, пробудил еще большую симпатию и твердое намерение узнать его ближе. Думается, что подобный тип мышления, или, иначе, склад ума, может быть отмечен как далеко не установившийся. Встречается, но насколько часто? Мне вот повезло, узнал и радуюсь. В наше время телевидения, плотного общения в любого рода деятельности, когда из-за бесконечных столкновений поневоле сглаживаются, сошлифовываются индивидуальные особенности, характер становится все большей роскошью, которую далеко не всякий в состоянии себе позволить. Может быть, не сумел я как следует оттенить, сделать выпуклыми наиболее привлекательные его черты — в какой-то степени боязнь пересластить, тем более удариться в риторику останавливали меня.
Заканчивая теперь неловкое это присловие и вполне понимая, что иной читатель может и оставить страницы, посвященные Павлу Ревмировичу, тем не менее еще и еще сознаюсь в своей приверженности к таким вот не слишком выдающимся, не бог весть насколько удачливым, зато жарко, истово влюбленным — пожалуй, никак по-другому не сумею назвать — в душевную красоту. Громкие слова, скажут мне? О нет, отнюдь.
Итак, привожу исповедальный рассказ Павла Ревмировича о его детских годах. Они, как известно, во многом определяют, каким станет человек; когда еще, как не в детские годы, закладываются основы поведения, более того — система взглядов. Что получил до двенадцати лет, то и будет развиваться. А кроме того, совсем неспроста пустился Павел Ревмирович в свои откровения. С его-то нравом, задиристым и скрытным, самолюбивым и бестолково-веселым, и так обнажаться? Что-то он определенно предчувствовал, каких-то действий опасался и на свой лад пытался предотвратить. Оттого и обращение неожиданное и пылкое к «святым воспоминаниям детства», которые, по грустному убеждению поэта, не в силах ничего остановить. Но по порядку.
— Думаю, если бы у нас устраивали турниры, кто кого переговорит, — заявил мне Воронов в одну из встреч, когда особенно донимал его своими вопросами, — Павел Ревмирович Кокарекин был бы первым кандидатом в книгу Гинесса.
Подобное высказал он и в палатке днем, когда уже порядком осточертели и буря, не желавшая утихать, и разговоры, споры, подначивания и всевозможное озорство и балагурство Пашино. Да только Паша ноль внимания на разумный призыв Воронова угомониться и дать людям поспать. Тема, конечно, неисчерпаемая, для многих любимейшая. А все же и тут нечасто бываем полностью откровенны, да и для чего бы? Не лучше ли этакий флер, приятная полудымка? Потому, может быть, таким диссонансом к привычному прозвучали первые абзацы Пашиных воспоминаний, и все же духу не хватало усомниться и спросить: неужели так-таки с отцом никогда не встречается, даже не знает, жив ли, и как можно говорить о матери «взяла и утонула»?