Паша запнулся было и решил, уже окончательно, что все-все надо, незачем иначе было и начинать. Вплоть до самого мерзейшего.
— Бывает, судьба подсовывает в решительную минуту такую вот драконам сродни, и ты, раззадорившись, начинаешь свои выходки, жадными глазами схватывая испуг и отвращение. Члены комиссии — пальцем, пальцем: полюбуйтесь, какие еще требуются доказательства! Но это что, вот сейчас выдашь номер так номер! — А тут… взгляд Светланы Максимовны, лучистый, сострадающий взгляд, с какой-то необыкновенно кроткой и настойчивой силой проник в мою жалкую душу, и я растерянно остановился.
Начальственная дама, вспоминая в театре этот случай, расценила мое тогдашнее поведение и, как ни странно, именно то, что я утих, как раннюю «сексуальную озабоченность», направив острие этого жала на бедную, раскрасневшуюся Светлану Максимовну, нимало не смущаясь, что муж ее рядом. Для людей с драконьей сущностью их правда, какова бы она ни была, превыше всего на свете.
Что в ней было такого замечательного, в Светлане Максимовне, что я, жалкий, озлобленный, потянулся к ней? Умение, разные необходимые знания, понимание детской психологии — да, конечно. Но еще любовь. Я бы сказал, сострадание любви. Она любила нас, слабых, несчастных в своей дикости, запутавшихся в приниженности и ненужности, случалось, и своим собственным матерям и отцам, протестовавших с отчаянием и инстинктивным возмущением маленьких несмышленых правдоискателей, любила непонятых, лишенных ласки и заботы, возненавидевших детской слепой и наивной ненавистью окружающий мир и себя в нем, любила чистой, нежной, самоотверженной материнской любовью.
Она готова была за нас на страдание, на всяческий ущерб, на бессонные ночи и с легкостью, без малейших колебаний шла на это.
Павел Ревмирович говорил уже другим, горячим, возбужденным голосом, и движения рук, подчеркивавшие какие-то отдельные моменты (размахивание руками по поводу и без повода вообще свойственно ему), движения эти стали необремененными, легкими, и весь он (что было совершенно заметно) преобразился или, точнее, раскрепостился и внешне и внутренне.
— Я издевался над нею в самые первые наши дни, — говорил он недоуменно. — Едва заслышится какое недовольство — только того и надо: вдвойне, втройне стараешься отплатить. Я, мол, дурачок? Не кумекаю? Ага. И я буду еще хуже.
Светлана Максимовна не обижалась, не сердилась на тупое, наглое и злобное мое нежелание понимать и слушаться, но становилась несчастной…
Она занималась со мной каждый день часа по четыре и сверх того еще вечером. Потом стала брать меня из интерната на субботу и воскресенье к себе домой. С нетерпением, с радостью я ждал этих суббот. После уроков собирал свой чемодан с грязным бельем и своими самыми важными ценностями (коронка зубная из стали была в их числе, перочинный ножик, выменянный у ребят, гайки, винтики, зажигательное стекло), садился на этот мой чемодан около выхода из интерната и смотрел на открывающуюся и закрывающуюся то часто, то совсем изредка дверь, то резко, когда выбегали мальчишки, то плавно и медленно. Кажется, я научился угадывать, когда выходила Светлана Максимовна, во всяком случае, сейчас же отворачивался в сторону. Она останавливалась рядом и улыбалась мне: «Ну вот, теперь мы вольные птицы. Пойдем домой». Брала меня за руку, я хватал чемодан, и, стараясь попадать с нею в ногу, мы шли к ней домой. Помню, как ее тетушка, она тогда была жива, заставляла меня идти в ванну, я стеснялся, а она причитала: «Ноги, ноги-то? Что ж ты, босиком, что ли, бегаешь, смотри, какие грязные?» Потом меня укутывали в махровый халат, поили чаем с вареньем из голубики, из морошки… Помню, как я долго не мог заснуть и засыпал под приглушенные разговоры Светланы Максимовны с ее мужем в соседней комнате. Помню ранние утра, я притворялся спящим, ждал, боясь снова уснуть, когда Светлана Максимовна дотронется до моей руки и скажет: «Соня… Пора вставать».