Не хуже разорвавшейся бомбы на Сергея подействовало. Возмущение, негодование, горечь, а в глубине, неосознанная, взметнулась и тотчас же и пропала радость. Или нет: облегчение, радость потом. Но превыше всего бурное возмущение. Все те силы, что вели тайную войну против него или за — кто знает, — обратились в возмущение. Тогда-то и выдал себя. Ведь не он, но Бардошин быт самым ревностным приверженцем штурма стены, Бардошину стеночка более, чем кому-либо, требовалась, Бардошину, и пристало слова разные произносить, но он молчал и с прескверным любопытством взглядывал на разбушевавшегося Сергея.
— Ты что же, — не выдержал обвинений Воронов, — хочешь, чтобы я сказал «сорок веков смотрят на нас с высоты этой стены», — переиначил он, — и послал на верную гибель Бардошина? Пусть и первоклассный скалолаз, но и он не вытянет. И ты, тебя, допустим, в штурмовую двойку… В лучшем случае на угрызения. Горше которых… Врагу не пожелаю испытать их. — И оборвал, быть может, готовое вырваться признание. А жаль, оно-то, возможно, и расставило бы по местам. — Полноценное охранение разве организуешь? — продолжал не в объяснение уже, чего объяснять, и без того ясно и понятно, но вуалируя и уводя в сторону (так, по крайней мере, воспринял Сергей).
— Посмотри, как запорошена! Ни единой трещинки не углядишь. — И повел и повел про недостаточность их слесарного оборудования при сложившихся условиях, про время, потерянное из-за непогоды и так далее, методически и настырно выдавая общеизвестные истины.
Да, ударом неожиданным оказался для Сергея столь однозначно высказанный Вороновым приговор. Разумеется, следовало ожидать нечто в этом роде, но Сергей, повторяю, в плену переживаний и тайных помыслов, нервные силы целиком направлены на них, не просто было ему выйти из тягостной этой сосредоточенности. И вот — крушение и освобождение.
А там еще пунктик обозначился немаловажный — Павел Ревмирович, его реакция. Не за советом, само собой, обращался к нему Сергей Невраев в напряженнейшие эти минуты и не оценок себе искал, но настрой Пашин меняющийся пытался почувствовать. И вот вроде бы разочарован Павел Ревмирович и рад одновременно. Рад, безусловно рад, что стену побоку. А спустя время, когда вник поглубже, как-то весь сжался, скукожился, погрустнел, и обычная веселость, шутки-прибаутки, стремление поддразнить оставили его.
— Дай еще!
Сергей разжал пальцы, веревка заструилась. Паша скрылся за стеной. Веревка раскачивалась. И вытягивалась. Скалы несложные, Паша шел быстро. Потом веревка остановилась. Сергей выбрал излишек. Стоя на охранении, ждал своей очереди идти. Нога упирается в выступ каменный, другая слегка согнута; веревка перекинута через левое плечо, огибает правую руку, поднятую в сторону возможного рывка…
— Иди, охраняю! — донесся голос Кокарекина.
Скалы хорошие, обтаяли основательно, что значит, на юго-восток смотрят, с удобными захватами, частыми трещинами. Полки встречаются, расщелины. Солнце печет. Набегающие снизу, с ледника, волны холодного воздуха приятно освежают разгоряченное лицо, грудь сквозь распахнутый ворот штормовки.
Когда еще до бурана взбирались на гребень, Паша Кокарекин нет-нет, бывало, и зацепит Бардошина: «Мех подстриг бы на грудях, чего париться!» Нынче отворачивается, молчит, будто вовсе не замечает его. Воронов тоже выдержан, внимателен, терпелив. Словно и не было утренней сцены и перед тем нескончаемых суток борьбы с собой и с каждым из них.
— Дай веревку! Веревку еще!..
Не сразу и сообразил, к кому относится и о чем. Вдруг понял: веревка, что связывает с Пашей Кокарекиным, соскочила с плеча, пальцы теребят ее, перебирают… дальше, то есть метрах в двух выше над головой, веревка и вовсе заклинилась в узкой расщелине. Случись в эти мгновения Паше сорваться — не миновать несчастья. Сергей пустил сильную волну по веревке и высвободил из узкости, выдал сколько нужно, забросил себе на плечо, обернул через руку, огляделся. Связка Воронова уже много выше, не видно их. «Ходко идут», — подумал механически.
Опять веревка натянулась, Сергей отпустил, прикинул, сколько осталось. «Надо бы мне первому идти, — всколыхнулись привычные опасения. Сергей не слишком доверял другим, хотел все делать сам. — Крикнуть, чтобы остановился? — Удерживала боязнь обидеть Пашу. — Пускай еще пару веревок пройдет первым. Скалы несложные. Дальше?.. — Он прислушался. Доносились удары и звук забиваемого в трещину крюка. Неровный сперва, дребезжащий; затем тонкий и певучий. — Труднее дальше. Дальше я пойду».