С последним утверждением можно было бы и поспорить. Уж чего-чего, а мрачными Машины картины выглядели, да ещё какими мрачными! Но искусствоведам и арткритикам, конечно, виднее. Специалисты, как-никак.
На внутренней стороне задней обложки размещался список репродукций. Наконец-то я узнал, как называются некоторые виденные мною вещи — наиболее удачные работы Маша «клонировала» многократно. Странно, но сами названия не впечатляли. «Манеж», «Москва-Сити», «ГУМ», «Ленинградский вокзал», «Московский электроламповый завод»… Имена картин просто повторяли названия тех мест, что послужили прототипами.
Ни портрета, ни биографии художницы, помещаемых обычно на заднике обложки, не имелось. Всякие сведения об авторе отсутствовали напрочь. Задняя часть альбома представляла собой черный лист с мелким белым шрифтом технической информации, данными издательства и штрихкодом в белом прямоугольнике.
— Давно сидишь? — знакомый голос вывел меня из раздумий. — Привет! Ты что, заслушался исповедью этой клуши за соседним столиком?
— Сижу и скучаю. Уходить уже собирался. Привет. Вовсе она не клуша, просто не повезло девушке.
— Жалостливый какой стал. Что это с тобой? Не узнаю. Ладно, не кипятись. Задержалась вот.
— Телефон не отвечает, письма к тебе не проходят. В чем вообще дело?
— Какое дело? В мире, у меня, у тебя в сознании или так, просто, вообще?
— Зачем звала? — не принял шутки я. Настроение было паршивое и сердитое.
— Поговорить, надо. Об этом в частности — и она показала пальчиком на Машин альбом.
— Ну?
— Если коротко, некто хочет и может всё это сделать реальностью. Мы же такого не желаем, верно? А ты чего злой?
— Я не злой. У меня девушка пропала. Маша пропала. Оставила записку и ушла.
— Такие девушки просто так зря не пропадают, заявляю, как эксперт. Бывает, что они исчезают, и с этим надо смириться. Но сейчас как бы не пропасть всем остальным девушкам.
— Что ещё за эсхатологические намеки?
— Погоди немного, сейчас объясню. Записка у тебя? Покажи.
Она даже не сомневалась, что тот клочок бумаги с Машиными каракулями я постоянно таскаю с собой.
— Вот, смотри, — сказал я, протягивая сложенную вчетверо записку.
С тобой было очень хорошо, но мне пора. Ты меня в чем-то подозреваешь, а я так больше не могу. Прощай. Не ищи меня, не трать зря время. Маша.
— Да, странная девушка.
— Чем именно? — автоматически уточнил я.
— Пишет, что с тобой было хорошо. — Она что, мазохистка? — Обычно, с тобой никому не бывает хорошо. Ты очень тяжелый в общении человек.
— Да?
— Ага. И, по-моему, не я одна так думаю. Ладно. Так ты, конечно же, везде искал её, несмотря на просьбу? В Питер ездил?
— Ну, да… ездил. Искал. Вернее — пытался искать. Опять обошел всё возможные для неё места, опросил знакомых… Погоди, а откуда ты знаешь, что она из Питера?
— От тебя же и знаю. Совсем плохой стал, довела она тебя. Съездил, естественно, впустую?
— Впустую…— утвердительно кивнул я, подумав, что за последнее время мои немногочисленные мыслительные способности куда-то делись. — Бесполезно всё. В Москве тоже не нашел.
— Я же говорю — иногда такие девушки исчезают. C этим надо просто смириться, как с неизбежным событием. Или втрескался по самые ушки?
— Не знаю, мне просто хреново без неё, всё стало как-то пофигу. Я ничего не делаю и ничего не могу делать. Ни работать, ни читать, ни телевизор смотреть. Пытался — не запоминается ничего. Соображаю плохо. Никакого смысла до меня не доходит. Только бы выть на полную луну, что-нибудь ломать или совершать иные антисоциальные поступки. Зато возникла какая-то сокрушительная сентиментальность и склонность разводить нюни. Отвратительное желание кому-нибудь жаловаться и плакаться в жилетку. Выплеснуть свой негатив на других. Ненавижу себя за это.
— Плохи твои дела. Напиваться уже пробовал? С другими бабами крутить?
— И напиваться, и ещё кое-чего… — признался я, вспомнив Яну. — Но потом, когда всё проходит, накатывает такая чернота, что хоть в петлю. Лучше уж так. Просто перетерпеть.