— Нет, конечно. Спросить собирался вот про этот знак, — и я показал прорисовку символа с бронзовой шкатулки.
Мой собеседник вдруг застыл, будто впал в ступор. Что-то сразу переменилось в его лице — до этого вполне добродушное, оно вдруг пожестчело и стало отстраненным. Молчание длилось довольно долго, я уже хотел что-то спросить, но он опередил.
— Вот оно как… — пробормотал мой собеседник. На некоторое время он снова замолчал, зато принялся отбивать пальцами на столе какой-то сложный ритм. Потом почему-то посмотрел на свои часы, которых до этого не замечал, и вдруг заявил: — знаете, я немного переоценил своё время. Извините, ради всего святого, но у меня скоро срочная деловая встреча, а я совсем про неё забыл. Позвоните… потом.
С этими словами он встал из-за столика и, не прощаясь, стремительно ушел, но ни телефона, ни визитки почему-то не оставил.
23. Консультация
Идя домой, я точно знал, с чего начну разговор с Машей: где шкатулка? Если брала, то куда дела? Мне надо знать.
Но как только я вошел в комнату, все эти мысли сразу же выветрились из моей головы. Маша с ногами сидела на диване и плакала навзрыд. Судя по размазанной косметике и распухшей от слез физиономии, рыдала девушка долго и качественно.
— Что такое?! — не на шутку испугался я. — Опять что-то стряслось?
— Ы-ы-ы-ы-ы! — ревела Маша. — У меня теперь ничего не-е-е-ет! Ничего-о-о-о-о! О-о-о!
— Как это ничего? В смысле? Обворовали что ли?
— Маринка сука! Я же ей!.. Я же сама!.. Своими руками-и-и-и… отдала-а-а-а!
Я сходил на кухню, принес холодной воды, куда плеснул на два пальца рома, и заставил девушку выпить эту смесь. Маша немного успокоилась, и поведала в чем дело.
— …вся сложность в том, что нигде не зафиксировано, что я, Мария Пашкова, и я, Мария Петроградская — одно и то же лицо. То есть по идее, надо было юридически как-то закрепить право собственности на мой творческий псевдоним. Я этого не делала, поэтому кто угодно, любая блядь, могла продавать картины под моим именем. И вот вдруг оказалось, что все права на псевдоним «Мария Петроградская» уже оформлены на Маринку, как на частного предпринимателя. Она, сука такая, теперь хозяйка галереи. Купила по дешевке старый сарай в Москве и устраивает там всякие выставки. Вроде бы. Она даже в Дом художника протырилась каким-то непонятным образом. Вот чего она заинтересовалась живописью, а я ей ещё и помогала, дура. Все, пиздец. Я теперь никто, и звать меня никак.
Она опять заплакала, но уже тихо беззвучно, только плечи дрожали. Я прижал девушку к себе и стал успокаивать, как умел.
— Ты погоди, не реви, — бормотал я, — надо во всем ещё разобраться. Наверняка твоя проблема не так уж катастрофична, как ты полагаешь. Придумаем что-нибудь. У меня есть знакомые юристы, в частности — специалисты по авторскому праву, так что разберемся. Ну не может такого быть, чтобы твои картины присвоил кто-то другой. Это нереально. Авторское право такая вещь, что давно там всё проработано, и даже ошибиться по-новому нельзя. Теперь и экспертизу можно провести, какой-нибудь сравнительный анализ, ещё чего-нибудь… Разберемся короче говоря, не всё потеряно, посмотрим, что можно сделать. Главное — упокойся. А сейчас тебе просто необходимо ещё немного выпить.
Не то мои слова, не то гаванский ром, но что-то успокоило девушку. Возможно, она просто устала плакать.
Честно говоря, я и сам с трудом понимал, что тут можно сделать внятного, но твердая убежденность, будто выход найдется, имелась. Я говорил всякие успокаивающие слова, напускал на себя уверенный тон, но что делать — не знал. Уверенность происходила откуда-то из подсознания, из рудиментарных остатков той самой детской веры в справедливость, что где-то глубоко внутри нашего разума всё-таки существует всю жизнь. Несмотря ни на что.