Всем известно, что ударной силой крестоносцев стали рыцарские ордена, например, тевтонский орден, госпитальеры, тамплиеры, орден Святой девы Марии, это легко ищется в сети, поэтому нет смысла доверять моим словам, если ваш ум пытлив так же, как и мой.
Члены всех вышеперечисленных орденов давали различные обеты. Обет целомудрия, обед послушания, обет нестяжательства. Что это значит? Они не женились, то есть в идеале, это рыцари-девственники, не пробующие женщин на вкус (однако, история далека от идеала), они отказывались от обогащения, то есть так или иначе обязались не разорять себе на пользу. Но самое главное в этом списке – послушание. Вы когда-нибудь задумывались, какого это? В детстве, слушая весьма частые приказные напутствия отца, мне приходилось задумываться о подобном виде послушания, именно о подобном, ведь не давая никаких обетов, но будучи дочерью своего отца, у меня не было права на ослушание. Задумайтесь, недаром говорят, чтоб стать по-настоящему сильным и влиятельным, вести за собой толпы, нужно для начала познать настоящую покорность чьей-то воле, научиться подчиняться. Отчасти это правда, но кого-то подобные научения прогибают, делая жалким, уязвимым. Ломают.
К счастью, мне повезло, я не сломалась и это стало самым отчаянным проявлением силы для меня, именно поэтому я умею слушать, но действовать, подчиняться, но себе в первую очередь.
Опустив лирику, перед основным рассказом скажу лишь, что история не терпит идеалов, потому что иначе бы истории просто не было, любой обет, то есть клятва, если переводить на более современную речь, – легко нарушимы.
Ее легкая поступь отдавалась слабым шелестом босых ступней о траву, давая некое подобие защиты в тишине и темноте, этой неискушенной корыстью и интригами душе, казалось, она в полной безопасности, никто и ничто не видит ее, не слышит, не плетет паутины зла, с каждым шагом сильнее сжимая петлю на белой шее. Она шла домой, неся в руках букет полевых цветов, чтоб сохранить до следующей ночи чарующий аромат свободы и отпущения. Подобно всякой благопристойной девушке, как и велят правила, она низко опустила голову, темными кудрями скрыв счастливую улыбку на лице, совершенно позабыв, правила не велят быть на улице в ночи, общество смотрит криво на тех, кто смеет не покрывать голову, общество готово разорвать за любую, даже самую малую ошибку, намного жестче и плотояднее любого зверя.
Вскоре ей предстоит покинуть отчий дом, связав свою судьбу с человеком, выбранным для нее богом и родными. Ей известно смирение перед судьбой, именно поэтому она не посмела противиться воли отца и церкви настолько, что даже не плакала по ночам, но смирение сделало ее слепой. Она не думала, что ночь хранит не только ее секреты, не только ей подвластна тьма, скрывающая лицо и не благие деяния.
Тень, притаившаяся за деревом, осталась для нее неувиденной.
К утру ее ждал новый дом, холодный и чужой, эдакое временное прибежище, выбранное не по собственной воле. Плесневелая солома, отдающая мочой и гниением человеческой плоти, возлегающей тут до нее, должна была стать ложем покаяния перед очищением. Бог поймет, бог простит – ни один день твердили ей, заставляя сознаться в ужасном. Пытки решили отложить до осведельствования, признанное установить наличие (об отсутствии речи не шло) дьявольских меток, вроде как давая время признать неизбежное и выдать свой секрет.
Сжимая зубы, она терпела, не потому что не могла сознаться, ей бы, быть может, и хотелось, но в чем? Мочилась в угол, делила гнилую подстилку с крысами, пыталась причесывать длинные волосы пальцами, думая, что ее спасут, поэтому нельзя терять себя в этой камере.
На третий день около своей камеры она увидела того, кого церковь пророчила ей в мужья. Так сложилось, ее род хоть и обеднел порядком, но еще мог позволить себе выдать одну из восьми дочерей за влиятельного человека. Все в городе считали это удачей, редко когда так повезет, что большой господин обратит внимание на миленькое личико горожанки, в самом деле уродившейся непохожей на остальных, даже на собственных родителей.
Она бросилась к нему, потянула грязные руки через решетку.