От Витлингова сына Пауля приходит письмо из Магдебурга. Его написала готическим шрифтом жена Пауля Фрида. Письмо лежит на буфете. Мне как близкому другу Германа доверено его прочесть: Пауль, шорник, при посредстве своей жены спрашивает, можно ли ему вернуться домой, он тоскует по родному дому, вдобавок ему обрыдло работать на мастера: все приводные ремни да приводные ремни для магдебургских фабрик, а он бы хотел делать конскую сбрую, перетягивать старые кушетки, к тому же в плену он выучился изготовлять шислонги. «Дорогой отец, я вытащил счастливый билет, у Фриды есть сбережения», — это пишет Фрида о себе. «И я смог купить шорный струмент, — это пишет Фрида о Пауле, — и в Босдоме я мог бы работать на себя, а не на мастера».
Почему бы Паулю и не приехать в Босдом, почему бы и не работать на себя? Все братья дружно за, а про отца и говорить нечего. Где живет шестеро мужиков, найдется место и для седьмого, тем более что он привезет с собой женщину, которая окружит семейную жизнь подобающим ей золотым ободком.
Пауль и Фрида прибывают в Босдом. Пауль невысокий, приземистый, похож на отца. Чужбина изрядно его пообтерла. Свою шорную мастерскую он устраивает на Витлинговой кухне. Теперь, когда приходишь к Витлингам, миновав умывальник и вешалку для полотенец, сразу оказываешься в мастерской. Раньше у них на кухне чаще всего пахло отварной картошкой, теперь там установился смешанный запах лошадиного пота и чепрачной кожи.
Теперь несколько слов про Фриду: у нее черные волосы и бледное лицо, можно сказать, что она черная с белым, и говорит она не по-босдомски, а так, как говорят у них в Магдебурге.
Фрида утверждает, что не может ходить в башмаках на деревянной подметке. «Отродясь я в деревянных не хаживала», — говорит она. Фрида не желает есть картошку с льняным маслом, ее от этого масла «с души воротит». Папаша Витлинг склоняет голову набок и чуть заметно покачивает. В босдомском крае картошка с льняным маслом — основное, праздничное кушанье…
Фрида сообщает, что она получила циломудрое воспитание и желает спать со своим Паулем в отдельной комнате, чем вносит полную неразбериху в спальную систему Витлингов. По ее милости четверо Витлингов должны теперь спать в горнице, а двое — на кухне. Фрида и Пауль спят теперь в дальней комнате с видом на поросший вереском Мюльберг.
Раньше у Витлингов всегда было тихо, сейчас там словно льет затяжной дождь из слов. Правда, Фрида делает вместо папаши Витлинга кой-какие дела по хозяйству, но в уплату за помощь он должен слушать, как она без умолку тарахтит недовольным голосом. Фрида успевает за день наговорить больше, чем наговаривали все шесть Витлингов, вместе взятые, за неделю: и кухня-то ей слишком тесна, и заказчики-то таскают слишком много грязи, и в горнице-то у нее нет осветительной точки, и голова-то у нее болит от запаха льняного масла, и козы-то больно строптивые, и куры-то плохо несутся, и девери-то слишком ленивые.
Витлингов Вилли надумал в Хочебуц, к глазному врачу. Его глаза не переносят работу под землей. На вокзале он встречает знакомого магдебуржца.
— Тогда ты, поди, и нашу Фриду знаешь? — спрашивает его Вилли.
Магдебуржец в ответ шутливо:
— Ах, Фридочку-то, н-да… — и больше ни слова.
Но Вилли и того довольно. Он вполне может себе представить, что скрывается за этой краткой характеристикой. Теперь Витлинговы ребята называют свою невестку «магдебургское хайло». Хотя, спрашивается, чем виноват город Магдебург, что Фрида говорит без умолку?
Не получился золотой ободок для семейной жизни. Витлинговы парни наскоро переженились. Вилли берет в жены малость засидевшуюся дочь крестьянина с выселков за три деревни отсюда и перебирается к ней.
Отто берет девушку с небольшим довеском и занимает казенную квартиру от шахты на босдомском фольварке.
Третьему же Витлингову сыну, по имени Райнольд, дядя Эрнст отказывает свою работницу, правда малость подержанную, но зато в красивом денежном обрамлении.
А Фрида остается, все такая же черноволосая и бледная. Рассчитывать, что она нагуляет румяные щечки, не приходится. Она вовсе не дурна собой, она не такая, чтобы поспешно отвести глаза, едва на нее взглянешь, главное, зубы у нее белые и ровные, будто клавиши игрушечного рояля, вот только Фридина улыбка всегда завершается воркотней:
— Хорошо ты к нам снова побывал, — говорит она, когда я вызываю играть своего дружка Германа, выставляет напоказ свои рояльные зубы, потом снова прячет их и бурчит: — А счас ты отсюль выдешь и сбросишь свои деревяшки за дверям.