Будто мои деревянные башмаки не обувь, а колодки каторжника.
Позвольте мне здесь на скорую руку воспеть хвалу деревянным башмакам. Я уверенно шагаю в них по жизни, я катаюсь в них по льду, играю в футбол. В своих деревянных башмаках я бегаю наперегонки с дружками, я привык на бегу отбрасывать их назад и тем сеять замешательство среди соперников, но этот маневр не одобряет моя мать. Из меня должен получиться приличный человек, а приличный человек не бегает в носках, но именно этого требует от меня Фрида.
Я больше не хожу к Витлингам. Я теперь вызываю Германа свистом.
Теперь Витлинговым мужикам запрещено купаться летом в маленьком деревянном чану, который они ставят посреди кухни. Теперь им велено мыться на дворе, под грушей, всем без исключения, хоть бы и самому папаше Витлингу, который как-никак когда-то был здесь хозяином. Люди говорят: дайте срок, Фрида еще загонит своих мужиков на деревья.
Прежде чем Фрида окончательно показала свой нрав, я частенько сиживал рядом с папашей Витлингом и глядел, как он сбивает масло из козьего молока, как он штопает, как он гладит, а когда он чистил картошку, я ему помогал. Я охотно ему помогал: у них в кухне было так тихо, так спокойно. У нас беспокойство, исходившее из пекарни, сталкивалось в старой пекарне с тем, которое исходило из лавки, порой оба эти беспокойства грозили захлестнуть меня в нашей кухне, и мне приходилось вытягивать шею, чтобы не утонуть в суете. А у Витлингов в кухне стояла тишина, такая прекрасная тишина.
Порой папаша Витлинг рассказывал мне о Ландсберге, своей родине, и о деревне под названием Вутхендорф, что ли. Там жил один очень сильный человек, который таскал из лесу целые деревья вдовам на дрова. Его никто не смел задирать, ни староста, ни управляющий имением, даже жандарм и тот не смел.
Впрочем, мой дедушка тоже рассказывал мне про одного очень сильного человека, который проживал в его родной деревне Малый Партвитц и которого звали Шливин. В деревенском трактире никто не смел затеять драку, когда Шливин был поблизости. Он брал драчунов, все равно как мешки с сеном, по одному в каждую руку и выносил на улицу.
В любом краю, куда заносила меня судьба, если верить рассказам местных жителей, непременно был когда-то один очень сильный человек, и чем больше времени проходило со дня его смерти, тем сильней он делался. В этих силачах воплощались чаяния маленьких людей.
Точно так же мне в любом краю доводилось слышать о необычайно Умных мужчинах и Умных женщинах. Это такие, которые угадывают, от какой болезни ты страдаешь, они исцеляют тебя и всегда могут помочь советом. Я уже рассказывал о своей двоюродной бабке Майке, с которой мне еще довелось дышать одним воздухом, овевавшим в те времена Босдом и выселки.
Тихим радениям у папаши Витлинга пришел конец. Когда я встречаю его на улице либо в лавке, он подмигивает мне и шепчет: «Ведь это ж надо, как оно повернумши…» Мне жалко его, он ведь отец моего дружка.
Проходит еще малость времени, и папаша Витлинг начинает после смены заглядывать к Бубнерке, чтоб пропустить там рюмку-другую, а кураж, в который приведут его водка и пиво, употребить на то, чтобы выбить из снохи ее магдебургские замашки. Шатаясь, бредет он домой: «Неш я это заслужил? Дак нет. А може, заслужил?» Он поднимает правую руку и, согнув ее в локте, через образовавшийся угол сплевывает в песок табачную жвачку.
За пятьдесят метров от дома на четыре семьи папаша Витлииг отдыхает под дикой грушей. Он собирает воедино силы для атаки, но, покуда он так отдыхает, его союзник алкоголь улетучивается. Ему приходят в голову всякие отговорки. Ну, допустим, он выбьет из снохи магдебургские замашки, только как бы его сыну Паулю это не вышло боком.
Горькая напасть поразила семейный очаг Витлингов. Большинство деревенских сочувствует папаше Витлингу, держит его сторону и избегает встреч с остроязыкой Фридой.
Снова настает день, когда папаша Витлинг бредет по деревенской улице, сплевывает через сгиб руки: «Неш я это заслужил?», и вдруг возле него возникает Бетхерка, маленькая невзрачная Бетхерка в пегом платке. Она утешает папашу Витлинга и уводит его за собой на фольварк в свой крытый соломой рубленый сорбский домишко.
Никто не видел, как совершилось похищение. Только вечером в Босдоме поднялась тревога: папаша Витлинг исчез. Мой дружок Герман плачет, его старший брат Адольф причитает: «Ой, отец, ой, отец, никогошеньки у нас больше не осталось!»