— Его еще притянут за незаконное присвоение прав, — говорит отец.
— Это мы еще поглядим, как притянут, — отвечает дедушка, которому выходка Филе — бог весть почему — понравилась, ибо она направлена против прусского духа. Дед утверждает даже, что на суде он им прямо в глаза скажет, как железнодорожники при виде форменной фуражки сами остановили поезд.
Но все обошлось без последствий. Никто не притянул дядю Филе к ответу. Он находился под защитой того самого ангела-хранителя, который благоприятствует детским проказам. Хотя Филе недолго осталось проказничать в Босдоме. Дело в том, что Филе — завзятый курильщик и уже в школьные годы прославился в Гродке как собиратель «бычков». «Боженька, между протчим, тоже куряка, не то откеда бы взяться облакам на небе?» Теперь, поскольку Филе официально считается взрослым, его можно именовать обер-курильщиком.
Материна лавка, как я уже говорил выше, имеет официальную, сторожевую дверь, дверь с улицы, которая вгрызается в макушки посетителей пронзительным трезвоном. Есть в лавке и тихая, боковая дверь, дверь из сеней, и покупатель, переступающий порог лавки, никогда не знает заранее, через какую дверь войдет продавец — то ли через дверь со смотровым глазком, то ли через боковую.
Когда бабусенька-полторусенька, она же детектив Кашвалла, выступает в роли продавца, она чаще всего пользуется боковой дверью. Едва дверной колокольчик вцепится в свою добычу, бабусенька бросает все как есть, бежит, вернее сказать, катится вниз по лестнице и, распахнув боковую дверь, говорит:
— А-а, опять вы к нам припожаловали? Что нынче стряпать-то будем?
Именно через эту боковую дверь начинается исход дяди Филе из Босдома, ибо он использует ее, чтобы бесплатно покупать сигареты. Мать моя просто счастлива, что сигареты так хорошо расходятся, а записи она не ведет. «Чем бумагу марать, я лучше чего ни то сошью за это время» — таков ее лозунг, и она следует ему всю свою жизнь, вплоть до самоуничтожения.
Итак, дядя Филе открыл первый в Германии магазин самообслуживания. Страсть курильщика крепнет в нем день ото дня, он курит так, что мухи замертво падают со стен, а птицы с ветвей. В фриденсрайнской гуте он щедро потчует своих дружков: «Кури, не боись, у нашей Лене цельная лавка!»
Слухи об удивительной щедрости дяди вскоре достигли Босдома и, соответственно, ушей моего отца. Ради такого случая он решает разок пожертвовать утренним сном: спозаранку, когда дядя Филе выходит из дому, он караулит у смотрового глазка, видит, как дядя набивает карманы пачками сигарет, и рывком распахивает дверь:
— Ты чего-то взял?
— Те самые проценты, — отвечает находчивый врун Филе, которого не так-то просто смутить.
Проценты — это капсюль, чтобы разжечь очередной семейный скандал. Дядя Филе принадлежит к числу тех людей, которые лучше всего слышат именно то, чего им слышать не следует. Он в курсе всех дедушкиных излияний насчет процентов.
— Я т-тебе дам проценты! — рявкает вспыльчивый отец и хочет дать Филе хорошую затрещину.
Но Филе увертывается и громогласно призывает свою мать. Полторусенька шустро скатывается по лестнице, чтобы поддержать своего Филе в трудный час, и обрушивает колючие слова на голову моего отца, как, мол, ему не стыдно приставать к ребенку и тому подобное. (Дяде Филе было в ту пору двадцать четыре года.)
Но мой отец все еще не отказывается от своего намерения изловить Филе, и тогда бабусенька-полторусенька кличет на помощь дедушку. Тот в синем кучерском переднике приходит из кухни, где спокойно завтракал в полном одиночестве до сих пор. Он дожевывает кусок хлеба с творогом.
— Проценты-проценты! — горланит мой отец. — Да вы каждый день в три раза больше сожрете!
Дедушка сплевывает остатки хлеба с творогом на изразцы:
— Ты ищо пожалеешь. Теперь пущай суд решает.
Шум вырывает мою мать из объятий сладкого утреннего сна. Она прибегает в ночной кофте, при собственных волосах, то есть без накладной косы, и начинает причитать еще с кухни, давая себе своего рода разгон.
Брань и вопли. Оскорбления сверкают молниями из черных туч. Все возбуждены — все, кроме дяди Филе. Он чертиком юркает между двух фронтов и измеряет тяжесть каждого оскорбления:
— Вот это врезал, вот это да!
Филе должен выложить сигареты обратно.
— Спер! — ревет отец.