Если в сумерках, идучи по дороге, ты встретишь кучу соломы либо копну сена, мешок сечки либо свекольной ботвы на двух ногах, знай, это маленькая Петрушиха, и тебе невольно захочется сравнить ее с теми полипообразными существами на деревенском пруду, чье тельце прилеплено то ли к крохотному кусочку коры, то ли к гнилой травинке.
То, что маленькая Петрушиха тащит по вечерам на своем горбу с господских полей, отнюдь не входит в положенную ей плату натурой. То, что она тащит на своем горбу, когда в сумерках шмыгает мимо нашей двери, мы называем разживой. Многие из нас не прочь разживиться, даже те, кто не ходит к господам, не прочь разживиться на господских полях, и я тоже разживаюсь там когда клевером, когда люцерной для моих кроликов. Здесь, среди вересковой пустоши, такая разжива не рассматривается как хищение чужой собственности, даже управляющий Будеритч, если, конечно, предложить ему сигару либо жевательного табаку, не считает это воровством.
Герман Петрушка, чьи пальцы, спрятанные в белых перчатках, бегали некогда по клапанам тенор-горна, не опускается до того, чтобы, повесив на руку корзину, ходить за покупками. Нет, нет, он и по сей день не забывает о военной службе, поэтому за покупками для всего семейства ходит маленькая Петрушиха, и ходит она в обед, так как наша лавка на обед не закрывается, уж кто-нибудь наверняка бдит, поджидая покупателя.
Итак, маленькая Петрушиха идет в лавку, но после того, как продребезжит колокольчик, она ни на шаг не отойдет от дверей, показывая всем своим видом, что отнюдь не намерена увеличивать за наш счет свои доходы. Она и вообще из числа тех, кто не в меру часто и не в меру готовно талдычит о своей честности. Она охотно прикрывает словами некоторые слабости своей натуры. Если колокольчик подал голос, а обслуживать покупателя никто не явился, маленькая Петрушиха снова открывает и снова закрывает двери, она хочет занять свои руки, чтобы те не выкинули какую-нибудь глупость.
У Петрушков две дочери, одну звать Ханхен Бразин, другую — Хертхен Бразин. Родители, стало быть, носят фамилию Петрушка, а дочери — Бразин, мне это кажется странным, и проходит немало времени, прежде чем я смекаю, что Герман Петрушка им не родной отец, а отчим и что родного отца, Бразина то есть, я вообще никогда не увижу. В эту пору мне всегда бывает как-то не по себе, когда я чую истории, которые совершились далеко от меня и за пределами моего восприятия. Я ощущаю внутреннюю потребность самолично додумать недостающее. Так я придумываю и историю, в которой дочери Бразина теряют своего родного отца и находят другого взамен, но теперь я не хотел бы занимать ваше время этой придуманной историей.
Хертхен Бразин, как у нас принято говорить, становится на место в Форсте, что на Нейсе. Ханхен оканчивает деревенскую школу и уезжает в Фриденсрайн, чтобы выучить все, что необходимо знать проверщице готового стекла или, выражаясь современным языком, контролеру по качеству.
Я все еще никак не могу подобраться к тому, как Герман Петрушка взрезал себе жилы, мне опять нужно предварить свой рассказ некоторыми подробностями.
До начала весны дедушка пребывает в состоянии глубокого раздора с моими родителями. Раздор между бабусенькой-полторусенькой и моей матерью существует, как мы уже знаем и как нам известно из высокой политики, только для общественности. Общественностью в нашем узком семейном случае является дедушка и отчасти мой отец. Поэтому дедушка не должен заметить, что Полторусенька вместе с их бельем стирает также и наше и что во время еженедельной протирки ступенек прихватывает заодно нашу переднюю и нашу кухню.
Весна, наконец, полностью вступает в свои права, и дедушка решает вернуться к былой самостоятельности. Он подает прошение на ремесленный патент и после официального пересмотра снова делается коммерсантом. А бабусенька-полторусенька по его решению должна ходить к господам на поденщину. Он еще покажет моим родителям, где раки зимуют, говорит дедушка.