— В Ораниенбурге ее попечением основан приют для двенадцати мальчиков и двенадцати девочек, в тысяча шестьсот шестьдесят седьмом году она умерла, будучи тридцати девяти лет от роду. Тебе, поди, невдомек, о ком я говорю.
Бубнерка равнодушно обводит взглядом трехгранные рюмки для тминной, что стоят у нее в буфете.
— Вот и видать, что тебе невдомек, — говорит Пауле. — Тогда, стал быть, слушай: Курфюрст второй раз сочетался браком с Доротеей фон Люнебург. — Теперь ты знаешь, о ком я говорю? Я говорю о Великом курфюрсте. — И Пауле Нагоркан шпарит дальше: — Если мы находимся среди поля, небо представляется нам как полая полусфера, которая отвесно вздымается над нами, имея в центре наиболее высокую точку, она же зенит…
— Прям жуть берет, как ты все знаешь! — Бубнерка делает вид, будто удивлена.
— Я еще поболе знаю, — говорит Пауле. — Первоцвет зацветает очень рано, поскольку его разветвленный, снабженный множеством боковых побегов корень запасся питательными веществами с прошлого года…
Среди нас, босдомских мальчишек, существует служба информации. Наша служба не имеет никакого отношения ни к почте, ни к пожарной охране. Просто, если происходит нечто из ряда вон выходящее, мы стремглав — так что пыль из штанов сыплется — бросаемся со всех ног извещать друг дружку: «Цыганы стали табором на школьном лугу», — сообщаем мы, либо: «Кукольники приехали!», либо: «Новый котел для шахты уже возля Толстой Липы, десять лошадей его тянут».
В тот день, о котором пойдет речь, новость была такая: Пауле Нагоркан пьяный лежит в канаве возле памятника и счувает народ («счувать» у нас значит «ругать, бранить»). Быстрей, чем воробьи на свежий навоз, мы слетаемся к памятнику павшим воинам. В данный момент Пауле Нагоркан счувает старого Дорна. Старый Дорн — бессарабский немец и работает в имении погонщиком волов. Зимой и летом Дорн неизменно ходит в черной барашковой шапке. Шапка заменяет нам календарь: по завитушкам шерсти можно определить, какое сейчас время года. Весной завитушки обсыпаны пыльцой, летом утыканы колосками, осенью унизаны сверкающими бусинками влаги от густого тумана, ну а уж зимой — вы, верно, и сами догадаетесь, чем она усыпана зимой.
Никто никогда не видел, чтобы старый Дорн писал кому-нибудь письмо либо читал газету, для него открытую книгу заменяли поля: жаворонки сидят на яйцах, говорится, к примеру, в книге полей, и старый Дорн пашет с особливой осторожностью, чтобы не задеть гнезда. Мышей нынче будет прорва, читает старый Дорн в своей книге и опять оказывается прав. Горняки, которые узнают о мышиной напасти лишь из рубрики О разном в газете Шпрембергский вестник, когда это предсказание уже стало свершившимся фактом, прямо диву даются: откуда же старый Дорн про это узнал, коли он даже газетов не читает?
Пауле Нагоркан полусидит-полулежит в канаве возле памятника, а рюкзак с шахтерской лампочкой подложил себе под голову. Он, собственно, хотел отдохнуть, хотел малость поспать, но мимо то и дело проходит кто-нибудь, кого он должен поучать. В данную минуту он поучает старого Дорна: Перед Каспийским морем раскинулась бесплодная соленая степь, по которой кочуют небольшие орды киргизов и калмыков…
— Дак я ж немец! — протестует старый Дорн вполголоса.
— Не перебивай, — требует Пауль. — Дальше там вот что сказано: Кроме того, в степях Южной России обосновалось до четырехсот тысяч немецких колонистов. А ты почему там не остамшись?
Старый Дорн уходит, покачав головой, потому что появляемся мы и отвлекаем на себя внимание Нагоркана.
— А когда была битва народов под Лейпцигом?
Мы в недоумении.
— Ага, небось не знаете, — говорит Пауле. — А промежду прочим, Наполеон счел себя вынужденным оставить Дрезден и собрать свои войска на равнине вокруг Лейпцига для решающего сражения. Шестнадцатого октября началась битва под селением Вахау…
Пауле стыдит нас за то, что мы этого не знали, и огорошивает новым вопросом:
— А вы знаете, что такое вода?
Мы смеемся. «Вода — она мокрая, — наперебой кричим мы, — она в колодце, она в пруду, дождь — это тоже вода».
— Юрунда все, — говорит Пауле.
— Вода — это жидкость, — сообщаю я, гордый тем, что употребил такой ученый оборот, но Пауле и мой ответ не устраивает. Пауле признает только то определение, которое стоит в учебнике, причем слово в слово, как сам выучил.
Впоследствии я не раз натыкался на подобных поучателей, которые не смели отступить ни на шаг от заученного текста, а всего постыдней было для меня то обстоятельство, что, будучи уже вполне зрелым человеком и обучаясь в школах для взрослых, я позволял наставлять себя по многим вопросам именно таким манером. Прямо позор!