— Вода представлена в природе во всех трех видах существования, тело животного состоит из воды примерно на семь десятых, растения — порой на девять десятых и даже более того… — поучает нас Пауле, после чего переходит к вопросам о кайзере Вильгельме II: — Первостепенной заботой кайзера было сохранение мира… А вы знаете, как он его сохранил?
Мы только таращимся в ответ.
— Стал быть, и этого не знаете: Кто хочет мира, пусть готовится к войне — вот он чего сказал, Вильгельм-то.
— Так войной у него все и кончилось, — говорит Витлингов Герман.
Это дерзкое замечание раздражает Пауле. Он садится и продолжает сварливым голосом:
— Он как отец входит во все дела страны, всюду, где есть нужда, он стремится ее смягчить, он хочет собственными глазами наблюдать жизнь в различных провинциях своей страны и потому нередко совершает путешествия…
— А теперича так и вовсе смылся, — говорит Витлингов Герман.
Для Пауля это чересчур. Этого в учебнике не было. Он вскакивает на ноги, он хочет нам всыпать.
— Проклятые сорванцы! — кричит он. — Надсмехаетесь над старым человеком! Вот я ужо все скажу учителю.
На другой день в школе мы пытаемся обезопасить себя.
— Дядя Нагоркан был пьяный-препьяный! — говорит Густав Заступайт.
Его первым кладут поперек скамьи, за ним следуем мы, остальные, нам всем приходится повисеть на дыбе. Румпош объясняет, что мужчине необходимо время от времени пропустить рюмочку и что это отнюдь не отменяет четвертую заповедь: Почитай отца твоего и мать твою…
Я уже рассказывал, что Анна Коалик, Пауле Нагоркан и двое шахтеров из Малого Кэльцига вместе работают в карьере. Имена тех двоих из Малого Кэльцига не сохранились у меня в памяти, да и в истории, которую я намерен рассказать, они играют очень маленькую роль. Не исключено, что у себя, в Малом Кэльциге, они играют роль побольше. Но пусть тогда об этом рассказывает тот, кто жил в Малом Кэльциге, входившем ранее в округ Сорау. Может, и найдется такой человек.
Хотя Анна носит мужские сапоги, а икры у нее слишком тощие, чтобы заполнить голенище, она все-таки была и есть женщина. А в какой женщине до самой старости и куда дольше, чем подозреваем о том мы, мужчины, не таится желание, чтобы мужчина ее обнимал, чтобы он признавал ее женщиной — с восторгом или страстью. Вполне понятное желание, и оно не иссякает, когда где-нибудь во Фландрии пуля выбивает из жизни законного супруга.
Теперь другое: как обстоят дела у Пауле Нагоркана? Дома — чахоточная жена, которую он должен щадить все равно как отец, а в карьере — Анна, два лица разного пола работают бок о бок, разравнивают кучи желтого песка, заново разглаживают искаженное лицо земли. Возможно, они за работой думают не про землю, а про обер-штейгера, который следит за ними, а тот в свою очередь думает про управляющего, а управляющий — про господина фон Понсе, владельца шахты, а сей последний при желании может с чистой совестью утверждать, будто снова привел в надлежащий вид землю, из которой перед тем выбрал уголь.
Четверо шахтеров лежат в обед среди вереска, а шалые птицы, которых человек окрестил полевыми жаворонками, висят в небе и рассыпают над разрытой землей звуки, полные любовной истомы, звуки, которые не способен издать даже ошалевший от любви кларнетист, потому что между ним и тем, что он хотел бы выразить, всегда остается инструмент.
У нас на пустоши не произносят вслух такие слова, как любовь и любить, душа и чувство, грусть и боль. Если кому грустно, тот говорит: Хучь плачь. Если кто чувствует себя обиженным, тот говорит: Ну и оглоушили меня! А если кто терзается душевной мукой, тот скажет: Я прям как с ума сошедши. А кто захочет поговорить о своих чувствах, тот скажет: Чегой-то у меня в портках непорядок. Вот почему наши четверо, на чьи головы струится любовная песня жаворонка, облекают все, что они могли бы сказать о любви, в шуточки относительно техники половых сношений, в сально-пакостную форму. Анне Коалик нельзя портить компанию, ей по меньшей мере приходится слушать, не ломаясь. Держись она по-другому, остальные трое все равно не перестали бы донимать ее паскудными шуточками. Человек куда как охотно радуется, обнаружив слабинку в ближнем своем.