Есть и другие навыки, которым я выучился у дедушки, но пользоваться ими впоследствии у меня не было никакой охоты, хотя другие люди снова и снова требовали, чтобы я ими все-таки пользовался. К примеру, подрезка деревьев и виноградной лозы, выхолащивание свиней и кроликов; даже после того, как я написал несколько книг и стал членом академии искусств, когда я приехал в родную деревню, мне навстречу вышел бывший бедняк, а ныне член сельхозкооператива, хлопнул себя по ляжкам и сказал:
— Вот это здорово! А нам в аккурат надо выхолостить целый помет кабанчиков!
Ни один незнакомец не может проследовать мимо нашего дома от центра села к околице или, наоборот, от околицы к центру так, чтобы детектив Кашвалла его не заметил. Дозорный приплюскивает к стеклу свой угуречик, как именует дедушка нос своей маленькой жены, и через плечо в комнату перелетают три вопроса, всякий раз одни и те же: «Ды кто ж это такой? Ды куда ж это он путь держит? Ды чего ж ему надобно?»
Толстая женщина в темном монашеском одеянии и с большим портфелем следует от центра села к околице.
— Ажник белый чепец черном закрывши, — комментирует бабусенька. — Ды кто ж это такой? Ды куда ж она путь держит? Ды чего ж ей надобно?
Дедушка сидит на скамеечке перед печкой и подводит итоги последней конской ярмарки.
— Это ж надо, какая толстая да какая широкая, а еще милосердная сестра! — И бабушка спешит вниз, чтобы сообщить об увиденном моей матери.
А черная, словно дегтем намазанная, милосердная сестра шагает дальше. Тогда детектив Кашвалла выходит на середину улицы и становится на песчаную колею, чтобы до конца выяснить цели и намерения черной незнакомки.
Сестра идет к Румпошу, к окружному голове.
— Може, она хочет представлять в трактире, театру показывать или еще чего, — предполагает бабушка, потому что кукольники, бродячие циркачи и демонстраторы кинокартин, прежде чем выступать, должны уплатить талер за разрешение. Итак, бабусенька с известной долей вероятности уже установила, что надо черной квочке у нас в Босдоме.
Проходит еще три дня, прежде чем деревенские узнают, что черная сестра — только сядьте сперва, не то упадете, — что черная сестра целый месяц будет давать по три представления в неделю. Вход свободный, приглашаются только женщины. Из дома в дом курсирует записочка, своего рода циркуляр: «Доброго вам утречка, я принес записку!» В записке, которая извещает о выступлениях черной сестры, говорится, что сестра будет представлять нечто социальное. Какую-то умную голову в правительстве осенило, что деревенскую жизнь пора реформировать, прежде всего жизнь деревенских женщин, и вот для осуществления этих реформ целая лавина черных сестер с черными портфелями заполонила сельскую часть страны.
Нашу сестру-реформаторшу зовут Августина, но это имя босдомцам не по зубам, поэтому одни зовут ее Густа, а другие — Тина.
— Красота, право слово, — ворчит дедушка, — бабы начинают бегать в трактир, чтоб их там обносили пивом.
Но дедушка заблуждается. В трактире никого не обносят и никому не подносят, и, однако же, деревенские женщины в полном составе посещают выступления черной сестры Густы, даже мужебаба Паулина и та посещает.
Дедушке куда как охота наведаться в трактир и хоть одним глазком глянуть, что там делает ею птичка-невеличка.
Хотите верьте, хотите нет, но женщины учатся в трактире по-новому пеленать и вскармливать младенцев. До сих пор в Босдоме встречались женщины, которые кормили своих детей грудью до полутора лет, а одна так даже почти до четырех. Я бы и не знал об этом, но сам четырехлетний грудняшка, когда ему стало скучно заниматься покупками, прямо у нас в лавке потребовал, чтобы мать дала ему грудь: «Мам, дай титю, мам, дай титю».
И мать дала.
— Это возмутительно! — провозглашает сестра Августа, это никак не согласуется с женской реформацией, которую ставит себе целью социальный законодатель.
Моя мать уже раньше приватно ознакомилась с современными методами пеленания благодаря Модному журналу Фобаха для немецкой семьи. Ее осведомленность вскоре находит признание у черной сестры, которая делает ее своей ассистенткой, чего, в общем-то, и следовало ожидать.