И представьте себе, исход черной сестры из Босдома совершается отнюдь не под аккомпанемент восторженных похвал со стороны деревенских женщин, ибо, когда наш теоретик в черном рискнул хоть самую малость заняться практикой, это добром не кончилось: с металлическим гребнем специально на вшей она приходит к нам в школу, не предупредив о своем визите ни Румпоша, ни наших родителей, и проверяет у нас чистоту ушей, волос и шеи. Румпош объявляет перемену и покидает классную комнату. У большинства детей черная сестра обнаруживает грязь на коже — у девочек, равно как и у мальчиков, вшей она тоже обнаруживает, у девочек, равно как и у мальчиков, а у одного так и вовсе кузнечика, которого и помечает в своих статистических выкладках как уникальное явление. Ей невдомек, что Рихард Наконцев на перемене осваивал стойку на голове среди зеленой лужайки за песчаной ямой и что кузнечики не относятся к разряду паразитов.
Это обследование вызывает гнев у деревенских женщин: уж коли у ихних детей грязная голова либо водятся вши, так они сами с коих пор это знают, безо всякой там пришлой плоскостопой халды.
Ни у моей сестры, ни у меня в голове ничего не обнаружили, и все-таки моя мать не удерживается от восклицания:
— Какая коварства! Уж мне-то она могла загодя намекнуть, даром, что ли, я ходила у ней в ассестенках!
Так бесславно она покинула нас, эта ходячая теория, и трудно было сказать, взошли ли хоть какие-то семена из посеянных ею, если, конечно, не считать песенок, которые мы подобрали под окнам; вот песенки эти живы в нас и по сей день: Спи, принцесса, сотню лет, сотню лет, сотню лет…
По селу идет молва, она все сгущается и сгущается, а потом настает вечер, когда мой отец приходит домой со спевки и говорит:
— Сущая правда, скоро мы закинем каросиновые лампы на помойку, мы станем иликтрические!
Несколько недель спустя по селу шагает какой-то шустрый человек. Ноги у человека упрятаны в обмотки, сопровождают его общинный староста Коллатч и каретник Шеставича. Через определенное расстояние человек указывает место на обочине, и Шеставича вбивает туда колышек. Где стоит такой колышек, позднее вроют столб, место отдыха для проводов, по которым ток прибежит в дома и в лампы.
За Гродком, на другом краю округа, расположена фабрика, которая делает ток, — электростанция Троаттендорф. Мы говорим просто Троаттендорф, без «электростанция». В Троаттендорф ударила молния! — Всякому ясно, что речь идет про электростанцию.
— Троаттендорф отдавал вешь швет в Берлин, а наш оштавил сидеть при карошине, — говорит Шеставича. Новые, непривычные речи в устах Шеставичи.
— Ничё, он еще станет у нас человеком, — комментирует Эрих Шинко, человек оптимистических взглядов. Он живет надеждой когда-нибудь принять в местное отделение социал-демократической партии нескольких оставшихся пангерманцев.
Но еще до того, как мы становимся иликтринескими, в Босдоме вспыхивает золотая лихорадка: каждый член общины мужского пола должен выкопать на указанном месте по яме для столба. Посреди села у нас стоит памятник воинам. Он сложен из валунов и полевых камней. Наши поля безвозмездно предоставили их в распоряжение общины. Памятник обошелся нам недорого, вместе с надписью: Нашим храбрым мертвецам. Мертвецы бывают мертвые, а не храбрые. Но ни один человек не может понять, чем мне не угодила эта надпись, даже моя мать, которая время от времени берет на себя труд разобраться в извилистом ходе моих мыслей.
— Дак ведь так всюду говорят — и в Шпрембергском вестнике тоже. Не тебе это изменить, — отвечает она.
Так мне, улучшателю мира, и не удается сделать этот мир в самом деле лучше, вчера не удалось и сегодня не удается, ибо во все времена существуют люди, которые не могут обойтись без своих храбрых мертвецов.
Едва босдомцы приобщились к современной технике, последняя потребовала: мне нужен столб возле памятника. Какое мне дело до ваших храбрых мертвецов?