И вот я мало-помалу становлюсь в лавке совершенно необходим: соль — тридцать, сахар — сорок, селедка — десять, уксус — двадцать, керосин — тридцать, маргарин — пятьдесят, мука — двадцать пять — пфеннигов, разумеется. Цены скачут в моей голове рядом с молитвами, книгами Ветхого завета, притчами из хрестоматии: Кто может предсказать, где ждет меня конец — и еще: Ласточка над озером летит… и тому подобное. Кроме того, в моей голове гнездятся во множестве правила карточных игр, таблица умножения, большая и малая, еще сказки, и еще то, что мне известно о домашних животных, о лошадях и как ими править.
Я сыплю муку в полотняные мешочки покупательниц. Бывают мешочки, которые пахнут солнцем, у них такой свежий аромат, а бывают мешочки с затхлым и неприятным запахом. Мешочки я сравниваю с одеждой их хозяек и вскоре приучаюсь различать, какие из них перед тем, как идти за покупками, просто-напросто повязывают чистый фартук поверх грязной юбки.
— Знаешь и помалкивай, — говорит мать.
Это все сплошь наши покупатели. Я вижу, что вижу, но материна лавка превращает меня в лукавого царедворца: я имею право видеть только то, что не идет в ущерб торговле. И это требование преследует меня всю жизнь. Многие, например, требуют, чтобы я видел лишь то, чего они желают.
Я знаю, какие женщины покупают только то, что собирались, и знаю женщин, чьи глаза перебегают с товара на товар, чьи желания рождаются непосредственно в лавке. Эти, вторые, ходят в любимицах у моей матери. Им можно подсунуть залежалый товар:
— От этой прелестной узкой ленточки вы, верно, тоже не откажетесь?
А поглядеть, как обращаются женщины со своей наличностью! Одна достает монету за монетой из кармана своей юбки; другая завернула деньги в бумажку; некоторые имеют при себе кошелек, перенявший характер хозяйки: один тусклый и заношенный, другой — сияет, его не затуманили отзвучавшие над ним вздохи. Шливиниха не лезет ни в карман, ни в кошелек. Когда в лавке есть другие покупатели, она дожидается, пока я подниму глаза, и подает мне знак, указывая на долговую книгу. Я проявляю максимальный такт, записываю сумму на клочке бумаги и незаметно сую клочок в книгу. Идея принадлежит матери и называется культурное обслуживание!
А Коалиниха, та и не думает скрывать, что берет в долг: «Мой-то опять набрался, уж так набрался, а за черепицу платить тоже надоть», — оправдывается она передо мной, перед маленьким человечком, заднюю часть которого какой-нибудь час спустя обработает Румпош своей ореховой тростью.
Хоть я и не знаю, что это так называется, но я занимаюсь изучением характеров, я наблюдаю, наблюдаю. Работа в лавке становится для меня в радость.
А тут еще дедушка подбрасывает хворосту в костер моего тщеславия:
— Ты сам лошадь запрегти сумеешь али еще нет?
Ханка, которой я помогаю таскать корзины с углем и ссыпать их в выемку перед хлебной печью, награждает меня поцелуями в темном сарае. «Уж до чего ты на отца стал похож, мочи нет».
«А ты бы не мог принести мне из погреба три бутылочки пива?» — спрашивает мать. Я приношу пиво. «А ты бы не мог сбегать к садовнику Коллатчу за салатом?» Я приношу салат. «А ты бы не мог глянуть, сварилась картошка или нет?» Я гляжу. Лишь застав меня за чтением, мать ничего от меня не требует. Это необходимо упомянуть, чтобы смягчить большое «Надо», с помощью которого она гоняет меня за молоком по субботам.
Отец выражает свое желание на военный лад: «Эзау, к прессу!» И сопровождает свой приказ пронзительным свистом. Отец, сторонник ноябрьской революции, так и не дослужился до ефрейтора, но, может, он сам тайно производит себя в этот чин, перед тем, как отдавать мне приказы?
Так мало-помалу во мне формируется чувство долга. От каких предков я его унаследовал, от сорбских крестьян или от шварцвальдских? Чувство долга просыпается утром вместе со мной, потягивается, моргает, и на него сразу же набрасываются взрослые.
Кому я доставляю радость, когда иду утром в школу? Для Румпоша это в порядке вещей, что я сижу на своем месте. Хоть бы раз услышать: «А здорово, что ты пришел». Так ведь не скажет.
Я даже сам распаляю в себе чувство долга и выполняю пожелания взрослых, прежде чем они бывают высказаны. По субботам, не дожидаясь материной просьбы, я хватаю бидон. Хочу выиграть время. По дороге я молюсь: «Боженька, сделай так, чтобы тетя Маги уже сняла сливки!» По совету Библии я отдаю себя в руки божьи и по пути к тете Маги молюсь, словно пилигрим во время паломничества: «Боженька, сделай так, чтобы тетя уже подоила!»