— Знаем, знаем, — перебивает мать. Тогда отец поспешно рассказывает о генеральской таксе, которую он втайне повязал с каким-то здоровым беспородным псом, отчего такса ощенилась тремя уродцами. Еще он рассказывает о временах напасти и о том, как он натирал пальцами градусник и таким путем заработал волынскую лихорадку, которая в свою очередь помогла ему получить отпуск.
— Знаем, все знаем, — снова перебивает мать, а про себя, верно, думает, что именно во время своей лихорадки отец зачал моего братца Хайньяка.
Счастье для отца, что еще остались юбилеи ферейнов. На сцену граммофон не потащишь, на сцене хочется видеть что-то своими глазами: красный нос, слишком маленькую шляпу или пестрый жилет отца.
Время проходит, и каждый измеряет его движение по собственным приметам: один по тому, как седеют его волосы, другой по тому, как выпадают зубы, а люди, идущие в ногу со временем, по тому, что у них зовется прогрессом. Граммофоны с трубой исчезают, уступив место беструбным, на тумбочки крестьянских горниц вползают радиоаппараты, народные приемники, приказопередатчики; чувствительные песни и песни убийц рыдают и гремят из динамиков, песня о полевом цветке Эрике и о дрожащих, гнилых костях.
Родные и знакомые умирают, кто на поле брани, кто в чистом поле, умирает тетя Маги, умирает дядя Эрнст, умирает дядя Филе, и, наконец, умирает мать. Больше никто не просит отца что-нибудь представить, переставить вперед то, что прячется сзади, только я, его старший сын, предпринимаю такую попытку. Отцу восемьдесят пять лет, и я коварно включаю магнитофон. Почему я хочу спасти куплеты, которые некогда исполнял отец? Почему я хочу сохранить их, хотя бы на некоторое время? Есть вполне конкретное слово для объяснения, это слово нынче у всех на устах, это модное слово ностальгия, которое так же ничего не объясняет, как слова инстинкт, подсознание либо вегетативные нарушения.
Куплеты в отце уже сместились далеко назад, они почти вытеснены из него. Ему стоит труда снова переставить вперед двусмысленные рифмы с музыкальной приправой. Он, как медиумы на спиритическом сеансе, тщится материализовать полуумершие куплеты и вернуть их в сферу слышимого.
Когда мы потом прослушиваем запись, пленка разоблачает меня как отцовского суфлера. Я, в свое время без спросу запомнивший куплеты, носил их в себе, пронес через моря и страны и, как оказывается, благополучно доставил домой, они и теперь хранятся во мне подле стихов Гёте и Рильке, подле стихов еще одной поэтессы, которую я люблю, подле стихов Гессе. И ни один человек не сможет докопаться до причины, ни один из тех, кто во всем ищет смысл и пользу.
А мое время проходит потому, что я расту. Пока меня еще не было здесь, пока я еще не жил в этой семье, время меня никак не касалось. Из Библии я узнаю, что, прежде чем появиться здесь, я отсидел девять полнолуний в животе у матери. Ну, ладно, девять — в животе, а до того где?
— Твойный папаня таскал тебя в мешочке, — объясняет Франце Будеритч.
Но и там время для меня не существовало. И когда я умру, его тоже не будет.
— Когда ты помрешь, время побегит дальше без тебя, — объясняет дедушка.
Но я не чувствую времени.
— Чувствуешь не чувствуешь, а время у тебя есть, — говорит дедушка. Большая философия. Степная философия. Я продолжаю свои размышления о времени, но оно как было для меня загадкой, так и останется.
— Время несет за собой прогресс, — говорит моей матери господин Шнайдер от фирмы Отто Бинневиз.
А вот мой дядя Эрнст не умеет читать, как же он тогда узнает, что прогрессивно, а что нет?
— Это, что ли, ваш прегрес, когда из трубы кто-то вопит, будто ему пулей глотку прострелили, — так отзывается дедушка о говорильной машине.
Ближе к жатве дядя Эрнст снова повергает в изумление всю округу: он приобретает молотилку с конным приводом и тем в пределах своего хозяйства упраздняет ручную молотьбу. Молотилка берет за живое моего отца. Правда, он месит свое тесто руками и не пользуется никакой машиной, но вот дядина молотилка, что ни говори, затронула его душу, он бы не прочь обмолотить с помощью дядиной молотилки и наше зерно, а скрытая причина такого желания состоит в том, что стук наших цепов зимой отнимает у него часы самого сладкого утреннего сна. Не исключено, что часы сладкого сна, о которых так радеет мой отец, объясняют, почему он за всю жизнь не сподобился купить тестомесилку.