Звуки тенор-горна настраивают меня на грустный лад. Мне чудится, будто даже воздух вокруг Германа становится грустным, когда его окропят звуками горна. Я с тоской вспоминаю минувшие недели, когда мы разучивали хороводные танцы. Со мной что-то произошло, когда ко мне впервые прикоснулась Минна Хендришко. Это не похоже на Ханкины поцелуи в угольном сарае. Это что-то непривычное, оно тревожит меня и в то же время наполняет желанием отведать еще и еще раз. Все равно как летняя жажда, великое водохлебство, и эта самая жажда вдруг гонит меня через весь зал. Я направляюсь к девочкам, которые сидят, дожидаясь кавалеров, но это не я иду через зал к девочкам, это другой человек сидит во мне и снова хочет испытать то, что испытал в хороводе, именно этот человек неуклюже кланяется Минне.
Минна не в восторге от моего приглашения, она поджидала четырнадцатилетнего, одного из тех, кто на пасху кончает школу, точнее сказать — Фрицко Староса.
…вдоль берега молча скользим мы с тобой…
Я чувствую теплое тело Минны. Это ж надо, чтобы девчонка так пылала сквозь одежду. Но недолго скользили мы с ней вдоль берега: мои ноги не поспевают за ритмом вальса, я становлюсь в тягость своей партнерше, она хочет повернуться направо, а я кручу ее влево. Минна тянет меня, прижимает к себе, а под конец говорит:
— Жалко, ты у нас годками не вышедши, — и все это под рвущие душу напевы горна.
Все сложилось бы не так, как сложилось на деле, не скажи Минна, что я не вышел годками, все сложилось бы по-другому, и никто не грозил бы мне исправительным заведением. Поистине человек способен порой возомнить, будто ему точно известен тот поворотный пункт, с которого началась загубленная полоса его жизни.
Мне вспоминаются английские усики от фирмы Кроне и К°, я бегу за ними домой и перед большим зеркалом в парадной горнице еще раз убеждаюсь: они, то есть усы, меня старят. До зала я несу их в кармане, а перед залом надеваю. Или надо говорить: насаживаю!
Музыканты играют рейнлендер: Без кисточки художник — ей-богу, смехота.
Чудесным образом повзрослев, я подхожу к Минне Хендришко, кланяюсь и вообще делаю все, как положено. Минна бросает на меня взгляд, снова отворачивается, демонстрируя мне свою теплую спину, и оскорбленно бросает через плечо:
— Нынче детский праздник, а не карнавал.
Минне и невдомек, что именно ради нее у меня под носом выросли эти усы. Тенор-горн Петрушки грустно говорит со мной, но тут возникает Кроллигова Марихен, говорит: «Да ты прям спятил» — и, обхватив меня, начинает выплясывать со мной рейнлендер, круг раздельно, круг в обнимку. Марихен — приемная дочь трактирщика с босдомского фольварка, лихая девчонка, дикая яблонька, она раньше времени узнала, как оно бывает в трактире и на танцах, потому что ей приходится собирать в зале пустые кружки. Она посвящает меня в хитрости рейнлендера и говорит, что, когда мы танцуем врозь, я должен выше прыгать. Я послушный ученик и делаю все, как она велит, я признателен ей за то, что она меня подобрала. Подумать страшно, что было бы, доведись мне при усах, но без дамы топать через весь зал назад в свой угол. Да я умер бы от унижения.
Когда гончар без глины — вот это смехота… Пары расходятся, мелкие шажки, потом мы снова обхватываем друг дружку. Марихен в восторге от моих усиков. Она разглядывает меня сбоку и говорит:
— Чего только не придумают люди, когда под мухой.
Это переполняет чашу, я бросаю свою даму и мчусь к боковому выходу, сквозь который задувает в зал прохлада летней ночи.
Но то, что принято называть судьбой, уже раскинуло свои сети, судьба ловит меня, я нужен ей для очередного эксперимента: во дворе у кустов снежноягодника стоят мои товарищи по несчастью — ученики-стекольщики, населяющие пограничную полосу между статусом ребенка и взрослого. Они считают ниже своего достоинства танцевать на детском празднике, а на танцы для взрослых их не пускают, потому что им нет еще шестнадцати; жандарм того и гляди вырвет их из объятий партнерши и оконфузит. Они образовали малый ферейн, где сообща клянут судьбу за то, что не сделала их малость постарше, и мой приход воспринимают как явление ангела пастухам. Они обступают меня, каждый желает примерить мои английские усики, и Коаллов Отхен, вдохновясь своим повзрослевшим от усов видом, изрекает:
— Слышь ты, продай их мене.
Вообще-то Отхену скоро будет восемнадцать, он вполне мог бы войти в зал и отплясывать за мое почтенье, но усы нужны ему по другой причине. У Отхена уже есть девушка. Мартхен Маттик ее зовут, а из-за коротких ног дразнят Обрубком, зато, чтобы возместить этот недостаток, у нее высокий лоб, в школе она была лучше всех по устному счету, и на уроках рукоделия она дважды занимала первое место по вязанию.